Читаем Марс, 1939 полностью

Диктор частил взволнованно и горячо, Быков уловил названия Киева и Москвы, а затем длинный перечень городов американских. Корабли, танки, вторжение, бомбардировки, часть слов он угадывал, а остальное просто додумывал. С каждой секундой додумок становилось больше и больше, пока он с досадой не выключил приемник. Информационный блок, безо всяких там релятивистских теорий старика Эйнштейна. Правильно Миша говорит, языки учить нужно, без них тяжело. Где-то он видел набор пластинок. Завтра и начнет. «Зыс из зе тэйбл».

На столиках лежали подшивки газет, около дюжины. Конечно, «Правда», «Известия», «Труд», еще какие-то. Газеты свежие, есть и сегодняшние. Он по привычке начал с «Правды», затем перешел к «Известиям». Трудящиеся столицы обязуются сделать город краше прежнего, и по сему (так и написано: «по сему», – блюстители чистоты родного языка брали за образец петровские указы и ломоносовские оды) рабочие смены отныне длиться будут двенадцать часов, а выходные упраздняются вплоть до полного выполнения обязательств. Значит, краше прежнего. А, вот еще: полностью восстановлено движение по Садовому кольцу. Большего, как он ни старался, отыскать не смог. Новая посевная станет триумфом высокочастотной вспашки – все газеты писали именно об этом, даже «Советский спорт», даже «Оймякон штерн», невесть как попавшая сюда. Да, придется вам научиться мерзлоту пахать, ребятушки. Или надейтесь на манну небесную.

Сестричка милосердия пригласила его на очередной осмотр. Доктор долго расспрашивал про самочувствие, потом загнал в ящик, опять укол, опять мудрые, обязательные к исполнению советы – сон, прогулки, диета.

– Настоятельно рекомендую настольный теннис.

– Слушаюсь, доктор. – Он осмотрел себя в зеркало. Краше не стал, но отъелся почти до прежних размеров, одежда уже не болталась, и сила возвращалась помаленьку. – Только ведь играть вдвоем нужно, а я один с некоторых пор у вас числюсь.

– А вот со мной и сыграем.

Минут сорок они гоняли целлулоидный мячик. Доктор двигался с удовольствием, и Быков сообразил – прописали ему пинг-понг из корыстных интересов. Злоупотребление служебным положением. Тогда он собрался и начал так подрезать мячи, что доктор быстренько счел – на сегодня довольно.

– Долго мне еще… быть тут? – решился на вопрос Быков. Спорт, он сближает.

– С медицинской точки зрения процесс реабилитации практически завершен, но в отношении вас никаких распоряжений пока не поступало, – честно ответил зауважавший его доктор. – Да вы отдыхайте, отдыхайте, запасайтесь здоровьем впрок. Никогда, знаете ли, не помешает. Завтра реванш?

– Завтра, – согласился Быков.

Горячая вода отпускалась щедро, струи хлестко били по коже, вымывая из пор накопившуюся за день усталость. Хороший санаторий, об этом в один голос говорили и остальные – космогаторы, атмосферные летчики, подводники, все те, с кем отдыхал здесь Быков еще неделю назад. А сейчас он один, остальные убыли по срочному вызову, многие – не съев и трех обедов. Убыл и Миша, обняв на прощание, вздохнув и пожелав спокойствия: «Ты, Алешенька, не тревожься. Все хорошо, все будет хорошо».

С той поры он и тревожится.

Никогда, осознал вдруг Быков, никогда он не был наедине с собой так долго – неделю. И в сиротском доме (до сих пор он старался думать «школа-интернат», но сейчас не хотелось лгать и приукрашивать. Сиротский дом, паршивый, холодный и жестокий – притом что он, Быков, не был забитым, изгоем, лишним, напротив, сам полбешники раздавал, впрочем, не часто и только за дело, даже старшие ребята его уважали и принимали в свою компанию), и в училище, а больше всего, как ни странно, в пустыне, всегда он был на людях, среди товарищей, весь на виду. Посидеть в покое, подумать ни о чем, о себе, о жизни было негде, разве в библиотеке.

Лечение одиночеством. Выздоровление хуже болезни. Очень не хочется поправляться.

Он вышел на балкон. Вид на море, вставить в рамку и предлагать лучшим музеям. Наверху, среди неподвижных звезд, плыла неспешно точка, яркая, даже не точка, диск. Патруль. Ашхабад может спать спокойно – он невольно поискал дерево, постучать. Ничего, сгодится и плетеный стул, материал родственный.

Хватит, нужно ложиться. Прохладные льняные простыни нежили кожу. Смотри, капитан, привыкнешь, барчуком станешь, избалуешься.

Быков уснул как в лучшие времена, быстро, почти без маеты. Сквозь третий сон донесся гудящий низкий звук, шмели разлетались, он повернулся на другой бок, не желая просыпаться, и не проснулся, о чем там, в третьем сне, подумал с удовлетворением.

Потом, уже в следующем сне, постучали в дверь.

– Войдите, не заперто. – А и возжелай он закрыться – не смог бы. Замков на дверях не было, таких замков, которые можно открыть и закрыть изнутри.

– Не обеспокоил доблестного специалиста по пустыням?

– А… Добрый вечер. – Быков нашарил наконец шнур плафона, дернул и теперь привыкал к свету.

– Вижу, обеспокоил. Но с самыми лучшими намерениями. – Юрковский стоял в проеме двери, свежий, стройный, просто английский лорд на рауте.