Читаем Мародеры полностью

Пока мы усаживаемся, он рассказывает, что у него есть маленькая квартирка в Берлине — в германскую столицу он ездит несколько раз в год в командировки. Кроме того, в Берлине он на паях с друзьями держит еще и небольшую галерею современного искусства. Как и Чарльз Голдштейн, Роуленд в прошлом занимался вопросами, связанными с недвижимостью. Реституцией он начал заниматься, по его словам, «из-за географической случайности». Закончив университет в США в конце 1980-х, Роуленд поехал в Европу, где изучал немецкий и несколько лет практиковался в разных адвокатских конторах в Западной Германии. Через три месяца после его возвращения домой пала Берлинская стена, и опыт Роуленда, его знание немецкого языка и хорошие связи с немецкими адвокатами неожиданно превратились в ценный юридический актив. После объединения Германии на первый план вышли имущественные вопросы. Недвижимость, конфискованную нацистами, а потом национализированную ГДР, теперь предстояло снова приватизировать. Более 2,5 миллионов жилых помещений следовало по возможности вернуть законным владельцам, и тысячи из них теперь проживали в США. От реституции недвижимости до реституции произведений искусства шаг невелик, хотя пройдет еще несколько лет до конца 1990-х, когда искусство окажется в фокусе внимания общественности.

После громких процессов Бонди Ярай и Марии Альтман все больше людей начали разыскивать имущество своих предков, утраченное до и во время войны. Многие даже знали, где находится то или иное произведение, но полагали, что требовать его возвращения бессмысленно — ведь срок давности по этому преступлению уже давно истек. Иногда владельцы или их наследники даже пытались вернуть свою собственность, но получали отказ или же их иски просто были проигнорированы. Вашингтонская конференция дала этим семьям надежду, и сразу после нее в суды хлынул поток исков, до этого десятилетиями лежавших без движения. А дело Марии Альтман показало, что даже один человек может противостоять государству.

Герта Зильберберг-Бартницки, невестка промышленника и коллекционера Макса Зильберберга, была в числе первых, кто после Вашингтонской конференции смог вернуть себе семейные произведения искусства. Когда нацисты объявили бойкот еврейским предприятиям, материальное положение еврейской семьи Зильберберг сильно пошатнулось, и уже в 1934 году Макс Зильберберг вынужден был продать часть своей большой коллекции. Хотя формально это и не было хищением, но, по мнению Вашингтонской конференции, именно нацистское преследование стало непосредственной причиной продажи. Имущество Макса Зильберберга было «ариизировано» в 1940 году, а сам Зильберберг и его жена впоследствии погибли в Аушвице.

После войны около сорока картин из коллекции Зильберберга оказались в различных музеях Германии, Израиля, США, Швейцарии, Польши и СССР. В 1999 году Герта Зильберберг-Бартницки вернула себе часть произведений — в том числе работы Ван Гога и Ханса фон Маре. Иногда вопрос решался путем переговоров, как в случае с «Бульваром Монмартр» Камиля Писсарро, который хранился в Национальном музее Израиля в Иерусалиме. Картину вернули наследнице, однако договорились, что она оставит ее в экспозиции музея по договору долгосрочной аренды. Но далеко не все обнаруженные работы из собрания Зильберберга удалось вернуть. Хуже всего дело обстояло с произведениями, попавшими в частные коллекции или в музеи стран Восточной Европы.

Еще один громкий процесс рубежа веков — дело о собрании нидерландского коллекционера-еврея Жака Гудстиккера, которым в свое время завладели Геринг и Алоиз Мидль. В 1946 году Дезире Гудстиккер, вдова Жака, погибшего в 1940 году, когда супруги пытались бежать в Англию, вернулась в Нидерланды, чтобы вернуть утраченное имущество. Она привезла с собой небольшой блокнот, в который ее супруг, прежде чем покинуть страну, переписал всю свою коллекцию — 1241 предмет искусства. Каждый пункт сопровождался данными о размерах, цене и провенансе произведения. Несмотря на столь подробную информацию, Дези Гудстиккер уперлась в бюрократический тупик. Поскольку Геринг и Мидль формально «купили» картины и стали их владельцами, то после войны власти Нидерландов просто конфисковали работы. Действия Геринга и Мидля формально не считались «ариизацией» (и тот и другой сознательно избегали подобного метода присвоения), а потому картины после войны были обращены в собственность государства как «собственность врага».