Читаем Марлен Дитрих полностью

– Нет. Говорю тебе, она что-то знает. Что, если она немецкая шпионка?

До сих пор я не интересовалась, кто мои соседи, – вокруг было полно людей из Голливуда, – поэтому связалась со своим агентом, чтобы навести справки. Это заняло несколько дней, но когда Эдди перезвонил мне, то с тревогой в голосе сообщил:

– Полоумная леди в соседнем доме – Гарбо. Это один из ее домов.

– Невероятно! – воскликнула я.

В ближайший выходной около четырех часов дня я вместе с Габеном совершила заплыв нагишом в бассейне и стала ждать. К моему разочарованию, наша любопытная королева «МГМ», которую я до сих пор так и не видела, не появилась. На следующей неделе грузовики, на каких перевозят мебель, приехали и укатили. Соседний дом был сдан другим людям.

Безрассудная страсть к Габену начала раздражать меня. Поползли слухи, что мы с ним любовники. Меня это не волновало, зато весьма беспокоило Эдди, который без конца напоминал: все знают, что я замужем. Меня же больше тревожила собственная непробиваемость, ведь в прошлом я старалась если не скрывать свои связи, то, по крайней мере, не афишировать их. Желание иметь рядом кого-то и то, что я охотно потакала этому желанию, было новым для меня. Я и прежде теряла голову – с Руди, перед тем как мы поженились, и, позже, с фон Штернбергом, когда тот создавал мне имя. Но с Габеном все было иначе, как будто он влил в меня какую-то текучую энергию, которую я не могла удержать. Стоило ему войти в комнату, как внутри у меня все вздрагивало. Я думала, он мне подходит, как та самая родственная душа, присутствие которой придает такую мощь киношным фантазиям; как компаньон, над которым я никогда не буду доминировать, – с такой же, как у меня, сильной волей и одновременно с уязвимостью сироты. Он вызвал в моем воображении картины совместного старения, притом что я никогда не думала о постоянных отношениях ни с кем, кроме Руди. И когда я представила себе, как скажу Габену, что хочу носить его ребенка, то поразилась тому, как далеко увлекла меня фантазия. Это был самый старый на свете трюк с целью удержать мужчину, и я была уже не в том возрасте, чтобы снова стать матерью, даже если такое и было возможным, что, как я строго сказала самой себе, таковым не являлось. Для меня – нет. Одного ребенка достаточно, учитывая, как плохо я проявила себя с Хайдеде.

Мой муж сразу все почувствовал, когда позвонил мне из Нью-Йорка и я сказала ему, что Габен живет у меня. Последовала долгая пауза, после которой Руди спросил:

– Ты влюблена в него?

– Я… я не знаю. – Мне не хотелось признавать, какое смятение царит у меня в душе. – Я могла бы. Или влюбилась бы, если бы позволила себе это.

Руди вздохнул:

– Ты дашь мне знать, если позволишь?

В его голосе звучала такая покорность, что я выдавила из себя смешок.

– Что? И бросить мой парашют? – съехидничала я. – Он ведь хочет ехать сражаться с нацистами. Кто знает, надолго ли у нас это?

Я не могла произнести такое вслух, но сама стремилась к продолжению. Днем Габен был мрачнее тучи, уносился на студию, чтобы сниматься в картине, которая ему совсем не нравилась. А по ночам он прилеплялся ко мне так, будто собирался раствориться у меня под ребрами. Я готовила для него мясной тартар и луковый суп; наполнила дом свежесрезанными гладиолусами и пела французские песенки, чтобы он чувствовал себя как в Париже, как будто маленький кусочек его страны был здесь, с нами. На ужин я приглашала его соотечественников: Шарля Буайе, режиссера Рене Клера и кроткого Ренуара. Мы играли в карты, рассказывали анекдоты, танцевали и пили анисовку. Я демонстрировала свои таланты в игре на музыкальной пиле, отчего Габен кривился. Буайе позаимствовал на съемочной площадке скрипку, которая звучала ужасно. Я настроила ее и потчевала гостей неуклюжим исполнением Баха, что вызывало у Габена улыбку.

И все же, несмотря на защитный покров, который я накинула на нас, чтобы уберечь своего любимого от боли, Габен ярился – на нацистов и собственную трусость, ведь он покинул свой народ и не мог себе этого простить; на унижение Франции и свое собственное унижение – ему приходилось работать на Голливуд и исполнять роли, которых он не хотел, в стране, которую считал апатичной. Его картина провалилась, в то время как мои «Семь грешников» удались. Успех был не такой, как у «Дестри», но достаточный для того, чтобы меня взяли на роль злоязычной подружки гангстера в фильме «Энергия».

– Что мы здесь делаем? – вопрошал выпивший больше, чем нужно, Габен, после того как наши гости расходились. – Играем в глупые игры и снимаемся в идиотских картинах, когда в Европе люди умирают. Мы тоже трусы. Все мы. Мы должны сражаться, а не набивать кошельки американских толстосумов.