Читаем Марина полностью

– Скоро вечер. Ты проспал восемь часов.

Она положила мне на лоб прохладную ладонь.

– Хоть температуры нет, слава богу.

Я улыбался ей, а она смотрела на меня, серьезная, бледная.

– Ты бредил, знаешь ли. Кричал во сне.

– И что я говорил?

– Всякий бред, что же еще.

Я дотронулся до горла. Распухшее и болезненное.

– Полегче, – Марина отвела мои руки. – У тебя нехорошая рана на шее, и все плечи и спина исполосованы как бритвой. Кто тебя так?

– Не знаю…

Марина нетерпеливо вздохнула.

– Знал бы ты, как я тут тебя искала… просто агония какая-то. Совершенно не понимала, что делать. Позвонила в бар, чтобы вызвать Флориана, – мне там сказали, что он поговорил с тобой по телефону и ушел, не сказав куда. Перед рассветом я звонила опять – он еще не вернулся…

– Флориан мертв, – голос мой дрогнул. Бедный инспектор. – В общем, вчера ночью я вышел погулять и дошел до кладбища.

– Да ты в своем ли уме! – в ужасе перебила меня Марина.

Конечно, она была права. Третий стакан воды, немедленно данный мне ею, я выхлебал так же жадно, как два предыдущих. Затем не торопясь изложил ей по порядку ночные события. Когда я закончил, Марина долго смотрела мне в лицо, не говоря ни слова. Казалось, она озабочена чем-то еще – чем-то, не связанным напрямую с моими злоключениями. Тут она стала настаивать, чтобы я съел принесенный завтрак, без аппетита или с ним. Горячее какао и выпечка. Не успокоилась, пока я не продемонстрировал героизм, поглотив гренок размером с автомобиль и половину пирога. Сахар, поступивший в кровь, подстегнул силы духа: я сразу почувствовал себя бодрее.

– Пока ты спал, я тут тоже играла в сыщиков, – сказала Марина, кладя на столик толстый, переплетенный в кожу том.

Я всмотрелся в название.

– Заинтересовалась энтомологией?

– Только объектами ее изучения. Я отыскала нашу с тобой старую знакомую, черную бабочку.

– Teufel…

– Прелестное создание, знаешь ли. Живет в подвалах и подземных ходах, подальше от света. Цикл жизни – четырнадцать дней. Перед смертью зарывается в гниющие останки, и через три дня появляется новая куколка.

– То есть она как бы возрождается?

– Если угодно.

– А чем она там кормится, интересно… ведь под землей ни цветов, ни пыльцы…

– Она пожирает собственное потомство, – пояснила Марина. – Вот, тут все подробно изложено. Все восхитительные подробности жизни наших столь достойных подражания братьев меньших, насекомых.

Марина подошла к окну и раздернула шторы. Солнечный свет затопил комнату, сама же она осталась у окна, задумавшись. Я почти физически ощущал напряженное биение ее мысли.

– Не понимаю, какой смысл в том, чтобы сначала нападать на тебя, чтобы отобрать фотоальбом, а потом бросить его вместе с разодранными в клочья фотографиями.

– Может, напавший на меня в интернате искал в альбоме что-то одно, конкретное…

– Но, что бы это ни было, он его не нашел, – заключила Марина.

– Доктор Шелли… – медленно начал я, вспоминая неожиданно что-то не до конца ясное.

Марина выжидающе молчала.

– Помнишь, когда мы к нему ходили, он настойчиво хотел оставить у себя одну фотографию?

– Да, и он ее действительно забрал себе.

– Мало того – он ее сжег. Я случайно это видел, когда уходил.

– А зачем он хотел ее уничтожить?

– Зачем обычно уничтожают улики?… На ней было что-то, что он не желал показывать, – возбужденно продолжал я, поднимаясь с постели.

– И куда это ты собрался, позволь узнать?

– К Луису Кларету, – я был тверд. – У него ключи к этому делу.

– Только через мой труп, – объявила Марина, опираясь спиной о дверь. – Ты останешься в постели еще по крайней мере сутки. Вспомни, что инспектор Флориан отдал жизнь за то, чтоб ты мог спастись.

– За ближайшие двадцать четыре часа существа из коллектора найдут нас и явятся сюда. Единственный способ избежать этого – действовать, опережая их. Инспектору Флориану я обязан не только жизнью: на мне теперь лежит его долг – восстановления порядка и закона.

– Шелли сказал, что мертвым плевать на справедливость, – тихо сказала Марина. – Может быть, он прав.

– Может быть, – допустил я. – Но пока я жив, мне не наплевать.

Когда мы добрались до Раваля, уже сгущались тени, в проулках стоял сырой туман, подсвеченный красноватыми огнями подозрительных баров и окнами трущоб. Дружественный шум затопленной огнями, людной Рамбла остался позади: мы углублялись в самый грязный, самый опасный район города. Вот где не найдешь ни одного туриста, да и просто любопытных праздношатающихся барселонцев тоже. Из каждого вонючего подъезда, из каждого замызганного окна за нами следовали недобрые зоркие взгляды. Не крашенные бог знает сколько времени стены крошились, как глина. Звук работающих телевизоров вырывался из каждой квартиры, словно желая затопить это ущелье нищеты, но не достигал даже крыш. Голоса квартала Раваль неугодны небу.