Читаем Манхэттен-Бич полностью

Поднялись две руки. Остальные добровольцы опасливо поглядывали на Анну. Она почувствовала, что краснеет – от смущения, конечно, но еще и от незаслуженных похвал. Она понятия не имела, как называется узел, который она развязала, и тем более – как его завязать. К тому же никто из добровольцев, явно знакомых с физическим трудом, не испугался, услышав, что предстоит взвалить на себя двести фунтов. Лейтенант Аксел был из тех людей, которым нравится конфузить других; своим иссохшим безбородым лицом он напоминал ребенка с садистскими наклонностями. В этот день он успешно обратил общее внимание на тучность Делбанко и хилость Грира, на астму Хаммерстайна, “четырехглазке” Маджорне, плоскостопие Карецкого, хромоту Фантано, на неумение Макбрайда сохранять равновесие, на метеоризм Хогана и далее по списку. Почти все эти мужчины не годились для военной службы по возрасту, но с точки зрения лейтенанта Аксела, который до выхода в отставку дослужился до звания старшего водолаза военно-морских сил, всех их можно было скопом внести в категорию негодных к службе на флоте. А лучший способ задеть мужчин за живое – это публично усомниться, что они не справятся с тем, с чем прекрасно справилась девушка.

Всем, кроме Анны, предстояло надеть скафандр. Каждого опекали два опытных помощника; в свое время у Анны такими помощниками были Кац и Грир. Лейтенант Аксел взобрался на скамью и во все горло выкрикивал команды в пелену снега перед корпусом номер 569. Стоя сзади механика Олмстеда, Анна помогала ему напялить водолазный костюмом третьего размера; ей казалось, что стянуть рукава на широченных запястьях механика не удастся, а ведь надо еще и пряжки застегнуть. Когда Анна наконец справилась с одной манжетой, Олмстед издал торжествующий рев облегчения и лукаво покосился на остальных. Анна даже не подняла головы, делая вид, что целиком поглощена делом; второй помощник Олмстеда, светловолосый мужчина с унылым лицом диспептика, был действительно поглощен делом. Вдвоем они затянули на Олмстеде пояс и застегнули пряжку. Тот стоял и ждал, когда ему “подтянут подпругу”.

– Туже, милаша, – ласково прогудел он, когда Анна пропустила ему между ног ремень; второй помощник подхватил его, чтобы пристегнуть к поясу спереди. – Дерни-ка хорошенько еще разок. Ууух! Молодец, милаша. Во-во, еще чуточку… ох…

– Еще раз назовешь меня “милашей”, приятель, – ровным бесстрастным голосом сказал помощник, стоявший спереди Олмстеда, – получишь в рыло.

– Да это ж не тебе! А ей! – рявкнул оскорбленный в лучших чувствах Олмстед.

– Затягивала-то не она.

Прищуренные глаза помощника отливали металлом – ни дать ни взять рыболовные крючки. На Анну он и не взглянул.

Олмстед молча сплюнул на пирс. Когда Анна и второй помощник подняли огромный шлем, чтобы надеть его на голову Олмстеда, тот сказал:

– Погодите. – И повернувшись к Анне, спросил: – А я в нем дышать смогу?

– Конечно, – спокойно ответила она, хотя ее руки, державшие сзади шлем, уже подрагивали от напряжения. – Там немного отдает плесенью, но дышать можно.

– Погодите, – снова попросил Олмстед.

– Мы и так уже отстаем от графика, – одернул его стоявший спереди помощник. – Опускаем.

Они опустили шлем, стараясь, чтобы шурупы попали в гнезда с резьбой в вороте нагрудника. Напарник Анны легонько постучал по макушке шлема. Это был знак Олмстеду: он должен встать, чтобы лейтенант Аксел все проверил. Олмстед встал и беспорядочно замахал руками. Скафандр сильно затруднял его движения, тяжеленные боты пригвоздили ноги к пирсу, и Олмстед стал похож на дерево, которое треплет буря. Только когда напарник Анны ухитрился приоткрыть иллюминатор в шлеме, оттуда вырвался рев на всю округу:

– Дышать нечем! Вытащите меня отсюда! Я тут дышать не могу!

В одно мгновение лейтенант Аксел и Грир умело сняли с него шлем, пояс, ворот, боты и скафандр. Механик тихонько ретировался с пирса. Лейтенант Аксел с удовольствием и не без злорадства объяснил кандидатам в водолазы:

– То, что вы наблюдали, господа, называется клаустрофобия, то есть страх закрытого пространства. В каждой группе попадается хотя бы один такой страдалец, и я предпочитаю сразу его вытурить. Им среди водолазов не место.

– Ну и болван, – ни к кому не обращаясь, буркнул напарник Анны; ее он, похоже, игнорировал. – Мы его обрядили честь по чести, а нам хоть бы доброе слово сказали.

Затем настал черед испытания номер два: барокамера, в которой имитируется давление под водой. Тем, у кого в результате травмы или инфекции закупорены евстахиевы трубы, трудно будет скомпенсировать давление на барабанные перепонки. Если эти неудачники вздумают “изображать из себя героев”, со смешком предупредил лейтенант, им грозит острая боль в ушах или даже разрыв барабанной перепонки, и впоследствии они будут страдать в полном безмолвии. Те, у кого неладно с легкими, могут внезапно обнаружить, что вообще не в состоянии дышать под водой. Наконец, когда в камеру под давлением подается чистый кислород, у некоторых людей по неустановленным пока причинам начинаются конвульсии.