Читаем Мамонты полностью

Мы терпеливо ждали: бесконечность пространств настраивала на философский лад.

Когда же все, наконец, вернулись и собрались подле автобусов, я подошел к Татьяне Голиковой и Александру Годунову (в пути знакомства сводятся легко и быстро), сказал — ему:

— Саша, вам обязательно нужно сниматься в кино!

К той поре я уже не служил на «Мосфильме», хотя изредка там и снимали фильмы по моим сценариям, но задор открывателя звезд всё еще жил во мне.

Не пряча любования, рассматривал я изблизи этого молодца в черном пальто и черной шляпе, из-под которой сзади ниспадали косицы русых волос. У него был по-мальчишески задорный нос, светлые глаза. Я уж знал, что родом он из еще более несусветной глуши, нежели монгольская степь — с самого что ни на есть Сахалина, далекого даже отсюда.

— Балет, конечно, балетом, но вы прямо созданы для кино, — повторил я.

— И кого же он будет играть? — заревновала партнера к его будущей экранной славе Татьяна.

— Злодеев, — сказал я, сводя разговор к шутке.

Александр улыбнулся тщеславно. Похоже, что он и сам подумывал о кино.

Лишь к вечеру мы добрались до Ундер-Хана, столицы степного Хэнтэйского аймака.

Выступать здесь пришлось в клубе, очень похожем на наши захолустные сельские очаги культуры. Куцый пятачок сцены меж двумя плюшевыми занавесками. Скрипучие половицы с торчащими шляпками гвоздей. От тусклых софитов до задней стены — рукой подать.

Впрочем, тут было достаточно места, чтобы бряцать на бандурах, усевшись всем трио в ряд. И чтобы петь воронежские частушки, даже с пританцовкой, с выходкой.

Благодарные слушатели, местные чабаны и доярки в праздничных шелковых халатах, щедро вознаграждали аплодисментами наших артистов за их близкое народу искусство, за долгий и тряский путь, за неудобства крохотной сцены.

Но когда на эту сцену — как зыбкий мираж пустыни, — выплыла, семеня на пуантах, в прозрачной кисее туники, беломраморная Фригия, Татьяна Голикова, — а следом за нею, из-за пыльных занавесок, на ту же сцену вырвался — как степной вихрь, как смерч, — обнаженный до пояса Спартак, Александр Годунов, гладиатор, весь составленный из бугристых мышц и связок, — и когда, на волне страстной музыки, он подхватил на руки и вознес до небес свою возлюбленную, — я испугался, нет, не того, что они звезданутся о нависший низкий потолок, — нет, я испугался, что вот сейчас от этой силы, от этой страсти, — утлые стены аймачного клуба рассыплются в прах, что потолок обрушится, разверзнется, открыв ночные звезды, — что по степи прокатится землетрясение от того восторга, с каким чабаны и доярки рукоплескали никогда еще в жизни не виданному чуду…

Для ночевки нам отвели несколько комнат в такой же утлой двухэтажной гостиничке.

И там же устроили знатный банкет, рассадив гостей за составленными покоем столами.

Меню было скромным: мясо и мясо, жареное, пареное, мясо с мясом. Ведь с овощами тут было туго, не растут, да и выращивать некому — все заняты мясом. Еще хлебные лепешки, этого навалом.

Зато столы были уставлены рядами бутылок с монгольской водкой, знаменитой архи, чистой, как слеза, и крепкой, как дружба народов.

Вообще-то в эту пору в Монголии была развернута борьба с пьянством, грозящим исчезновением древнему народу, как, впрочем, и всем другим народам, более или менее древним.

Рассказывали, что эту борьбу отважно возглавила супруга монгольского вождя, генсека народно-революционной партии Юмжагийна Цеденбала, — уже знакомая нам русская красавица Анастасия Ивановна Филатова. Она, согласно легендам, являлась прямо на заседания Политбюро и разгоняла всю эту шарагу, прекращала коллективную пьянку. А собственного мужа брала за холку и увозила в Маршальскую падь, в резиденцию главы государства, в его юрту.

Но сейчас эта русская красавица, гроза степей, была далеко.

И долг гостеприимства обязывал хозяев выставить угощенье наславу, всё, чем богаты.

Сопровождавший нас в поездке советский дипломат из Улан-Батора, в предвкушении пира, поблескивал очками, причмокивал, объяснял нам шепотком, что сам Владимир Ильич Ленин учил: «Архи — нужно, архи — важно!..»

Ну, уж если сам Владимир Ильич… Мы послушно разливали архи по рюмкам. А тут еще двери распахнулись настежь, и в банкетный зал вплыли, как лебеди, наши «Воронежские девчата», в полном составе, даже не снявшие после концерта цветастых сарафанов, парчовых душегрей, сверкающих самоцветами кокошников.

Впереди всех выступала рыжая певунья Людмила Рюмина, в своих белых ручках она держала жестяной поднос, расписанный цветами, а на нем был бокал, полный вскрай той же самой водки-архи.

Они пели хором:

С песней, с поясным поклоном они поднесли бокал сидевшему во главе стола дарге Хэнтэйского аймака, имя и фамилию которого я привожу по памяти.

Он же, расцветши, как розан, от столь высокой чести и от столь ненаглядной красоты воронежских девчат, взял с подноса бокал и торжественно поднес к устам.