Читаем Мальчик и Шкай (СИ) полностью

Мокшанин не мог знать, о чем в эти минуты думал Мисаил. Не знал, сколько событий, чаяний, молитв, устремлений промелькнули перед глазами пастыря, как вспоминал он встречу с патриархом Никоном в каменных столичных палатах, как просил он у Великого Государя[ii] благословения на проповедь христианской веры среди язычников в глухих и тревожных уголках Руси. И была воля патриарха ехать Мисаилу в Касимов, Кадом, Шацк, Тамбов и другие города и селения с тем, чтобы нести свет учения Христа иноплеменным. Ему не спалось всякий раз, когда он отправлялся в долгий путь и ехал по расхлябанным рязанским дорогам, переезжая темные болота и буераки. Он вслушивался в плач ночных птиц, видел во тьме их горящие глаза. Голодные звери выли так, что думал архиепископ, будто вот-вот вынырнут они из тьмы, ударят по повозке, искусают лошадей, а затем доберутся и до него. Тогда непрестанно читал Мисаил молитву, просил Господа уберечь, спасти и дать силы служить. В самый темный час тайно ждал он вести, что верен путь его. Глядя в ночное окно, приходила мысль: был бы знак, и тогда не страшны ни холод, ни зной, ни суровые нравы злых жителей этих мест. Да и не будь знака, он верил: все изменится на этой неприветливой земле с приходом веры, христовой проповеди, книжного знания, а главное - негасимого света православия.

И что же, вот он, этот дивный знак, словно голубь с небес, спустился к нему в тот момент, когда он, Мисаил, и не чаял. Явился не в минуты ночных дум, а в полдень после богослужения. Ведь совсем было закручинился пастырь от увиденного в Тамбове: многие здешние насельники не радели о вере, игрищами и брагой празднились. Во время службы невольно кипела гневом душа его, и тут на раскаленное сердце упало, обдав его мягким нежным холодом, это юное существо с котомкой, дитя леса, каким-то неведомым путем и по доброй воле само пришедшее к нему, чтобы спасти душу во Христе.

Нелепый мальчик в вышитой красными мокшанскими узорами рубашке расплывался перед глазами, и Мисаил плакал, не умея сдержать теплые струи сердца.

Пастырь долго молчал, затем обратился к людям:

- Возлюбленные мои! Божья воля направила чадо сие принять православную веру - это ли не свидетельство того, что Господь наш освящает светом Своим эти земли! Помните же, что здесь вы не только служилые люди и должны справно исполнять волю государя нашего, но вы есть воины Христовы, и промысел ваш - стяжать Царствия Небесного себе и спасать души заблудших язычников, - он подозвал легким движением ладони Тумая, положил руку на его плечо и продолжил. - Знайте же, что все грозы и тяготы не так страшны, как погибель души! И потерять ее много горше, чем расстаться с бренной плотию! Так бейтесь же с татью без страха и с верой во Христа в сердце, стойте твердо и крепко на новой русской земле! Меж собою живите без ссор и зависти, усердно и непрестанно молитесь! Помните: Церкви Божии не должны оставаться у вас без молитвы никогда! Учите детей своих страху Божию и пуще всего запрещайте ходить в кабаки, равно и в домах своих вина не держите, пива и всякого хмельного питья. Праздники проводите без вражьей мечты и игр, не ставьте качелей, релей, и не творите смуту в мире!

Люди молчали, потупив взоры. Только теперь мальчик стал различать не кутерьму разномастных фигур, а отдельные лица. Человек, что не снимал руки с его плеча, сказал им что-то особенное на этом странном языке. По спине пробежала дрожь - да, эти новые люди были другими, совсем непохожими на тех, что жили с Тумаем в лесной общине. Они хмуры, их нестарые лица изрезаны ранами, в эти искривленные морщины накрепко запеклись порох и пыль дорог. Их обветренные души нелегко расшевелить, а в глазах будто застыл какой-то недобрый, волчий огонь. В них не увидеть счастья и самое страшное - не различить и надежды на него, нет веры, что завтра будет лучше. Однако это знание о будущем принимается холодно и спокойно. Никто не собирается отступать, опускать руки, понимая, что от будущих дней стоит ждать только худа, голода, мора, пожара, нашествий иноплеменных. Но они - эти люди-волки, решили жить здесь и драться за свое логово-крепость, и именно они и никто другой подставили свои руки-лапы в тот миг, когда он, Тумай, потерял от духоты сознание. Мы разные, но мы будем вместе, сама собой откуда-то пришла мысль в его юную голову.

А вот человека в красивой одежде, как показалось мальчику, люди-волки принимали с уважением, но не как своего. Да, они почитали его, но это было почтение не из чувства страха перед его властью, и не из чувства любви. В мокшанской деревне был самый старший жрец, к нему обращались "озатя" и тоже почитали, но не так, как этого человека. Мисаил был подтянут, строг, справедлив, но не был суть одно с обществом этих людей. Понять глубже их отношения мальчик не мог, да и совершенно иным был занят его ум. Яркий человек улыбался Тумаю, а значит, был готов дать то, ради чего мокшанин оставил родных, отца и мать, сестер, дедушку Офтая, дом, пчел и все, что было дорого, и пришел сюда, в мир суровых людей-воинов.

***