Читаем Махатма Ганди полностью

Пусть никто не подражает ему! Только он один должен понести кару. Он оказался неловким хирургом! Он должен либо отречься от своего дела, либо приобрести больше опыта и уверенности. Его пост—одновременно и покаяние и кара, как для него лично, так и для тех, кто согрешил в Чаури-Чаура, быть может, с его именем на устах, Ганди хотел бы только лично пострадать за них; но он советует им добровольно отдаться правительству и сознаться в совершенном. Ибо они причинили страшное зло тому делу, которому хотели послужить.

«Я хотел бы подвергнуться самым тяжким унижениям, всем мукам и пытке, полнейшему остракизму и даже смерти, чтобы только помешать нашему движению превратиться в насильственное или стать предвестником насилий»…

В истории человеческой совести мало страниц, исполненных такого величия. Подобный поступок обладает совершенно исключительной моральной ценностью; но как акт политический, он внес смятение. Ганди признал сам, что его решение могут счесть «политически нелепым и мало разумным». Опасно довести силы народа до крайнего напряжения, заставить его, затаив дыхание, ожидать приказа к выступлению, поднять руку для сигнала и потом, уже приведя в движение грозную машину, трижды ее останавливать. Тут раскуешь сточить колеса и сломать пружины.

Когда 24 февраля 1922 г. в Дели собрался Комитет Конгресса, Ганди смог добиться принятия резолюции, вынесенной 11 числа в Бардоли, только выдержав энергичную оппозицию. Наметился раскол среди сторонников Отказа от сотрудничества. Ганди хотел, чтобы была достигнута более прочная организованность, прежде чем двинуться в поход, и он представил целую организационную программу. Но многих раздражала медленность, они протестовали против отмены неповиновения и говорили, что таким образом заглушают, порывы народа. Одна фракция предложила выразить недоверие Комитету действия и требовала отмены его распоряжений. Ганди, тем не менее, одержал победу. Но он глубоко страдал. Он не обольщался даже насчет того большинства, которое последовало за ним. Он чувствовал его неискренность. И не мало из тех, что голосовали за него, называли его за спиной: «Диктатор». Он чувствовал в глубине души, что разошелся со страной. И он сказал это прямо, с бесстрашной своей откровенностью, 2 марта 1922 г.

«В большинстве так много скрытых течений, сознательных или бессознательных, в пользу применения насилия, что я молил о роковом поражении. Я был всегда в меньшинстве. В южной Африке я начал с единодушного согласия всех, я опустился до меньшинства в 64 голоса, и даже до 16 голосов, и затем снова поднялся до подавляющего большинства. Лучший труд и наиболее прочный был совершен мною, когда я находился в пустыне меньшинства… У меня страх перед большинством. Мне противно поклонение нерассуждающей толпы. Я почувствовал бы более прочную почву под ногами, если бы она плевала мне в лицо… Один друг предостерег меня от злоупотребления диктатурой… Далекий от мысли злоупотреблять ею, я спрашиваю себя, не злоупотребляют ли мною? Признаюсь, что я питаю к ней больший страх, чем когда-либо. Единственное спасение мое в моей бесстыдной откровенности. Я предупредил моих друзей из Конгресса, что я неисправим. Всякий раз, как народ совершит какие-либо промахи, я буду гласно исповедываться в них. Единственный тиран, которого я признаю на этом свете, — „тихий голосок“ (the still small voice), который внутри нас. И если бы меньшинство свелось ко мне одному, у меня хватило бы мужества остаться и в этом безнадежном меньшинстве. Это единственная партия, в которую я верю. Сейчас я человек самый печальный, но, кажется мне, и самый мудрый. Я вижу, что непротивление наше — это только цветочная пыль. Мы горим негодованием, правительство подогревает наш гнев своими безрассудными мероприятиями. Можно было бы сказать, что оно хочет видеть наш край усеянным трупами, охваченным пожарами и грабежами, чтобы присвоить себе право расправиться с нами. Наше непротивление злу насилием мне кажется вызванным нашим бессилием, как-будто в душе своей мы льстим себя надеждой отомстить, как только представится случай. Разве добровольное непротивление может родиться из подобного вынужденного непротивления слабых.[104] Не пытаюсь ли я сейчас произвести напрасный опыт?… И если ярость вспыхнет, и никто не останется непричастным к ней, если рука каждого подымется на своего ближнего, — то чему поможет после такого несчастья мой пост, хотя бы я и довел им себя до смерти? Если вы неспособны к непротивлению злу насилием, соглашайтесь честно на насилие. Но не надо лицемерия! Большинство делает вид, что принимает непротивление… Что оно признает свою ответственность! Оно согласно теперь отстрочить гражданское неповиновение и завершить предварительно дело организации… Иначе мы погрузимся в воды, глубин которых и не подозреваем»…

И, обращаясь к меньшинству, он говорит ему:

«Вы не хотите непротивления злу насилием? Уходите из Конгресса! Создайте новую партию! Открыто объявите ваше слово! И пусть страна сделает выбор между нами!.. Но никакой игры! Будьте правдивы!..»