Читаем Майя полностью

– Ох, не зли меня! Потри чуть ниже, вот так! Да пойми же ты, что мы с тобой теперь – очень ценный товар, обращаться с нами будут бережно. Главное – глупостей не наделать. Ты – как фонтан в обеденном зале; за тебя огромные деньги плачены, испортить тебя никто не посмеет.

Майя зарыдала:

– Он такой гадкий! Фу, даже смотреть противно, будто… – Она перевернула подругу на спину и бросилась ей на грудь. – Ах, я так рада была, что мы с тобой в Беклу попали, а теперь…

Оккула села и тряхнула Майю за плечи:

– Ты с ума сошла? Все так удачно складывается! Как тебе еще сказать, чтобы ты наконец поняла? Ты вообразила, что этот толстяк тебе Таррина заменит? Или меня? В нашем деле так думать не следует. – Она ласково погладила Майю по спине. – Вот погляди, тело у тебя сильное, красивое. Ты плавать любишь, так? Плавать – это удовольствие, верно? А воду носить и дрова колоть – это работа, тяжелый труд. Так вот, наше дело – то же самое, работа. Толстяка ублажать – работа, не удовольствие. В этом и весь секрет. Но пойми, работа здесь не тяжелая. Жирный боров… Теревинфия говорит, он как пузо себе набьет, так больше ни на что и не способен. Его ублажить – полминуты хватит, если умеючи. Он жир сбрызнет и уснет, а дальше – не твоя забота. А коли научишься удовольствие ему доставлять, то далеко пойдешь, если вести себя с умом. – Оккула серьезно поглядела на подругу. – И ни в коем случае не показывай ему, что он тебя пугает. Знаешь почему? Потому что он жестокий, ему чужой страх по нраву. Как сообразит, что тебе противно или страшно, так и начнет издеваться – козла на тебя напустит или еще как надругается, а сам будет любоваться. Помнишь, что я тебе в Пуре говорила? Держи себя с достоинством, даже если под дильгайского гуртовщика уложат. В нашем деле без хороших манер нельзя.

– Нет у меня никаких манер, – всхлипнула Майя.

– Ты же мне сказала, что плавать умеешь?

– Ну и что? Как мне это поможет?

– Не знаю, что-нибудь придумаем. Пловцы хорошо двигаются, будто танцуют. Вот, кстати, как это я сразу не сообразила! Хочешь, научу тебя сенгуэлу танцевать? У тебя получится, не сомневайся.

– А что это – сенгуэла?

– Танец такой, про Шаккарна и Леспу. Я когда его танцую, то вроде как завлекаю, а если ты ему научишься, то все решат, будто сама Леспа с небес спустилась. Что ж, время у нас есть, я тебя выучу.

– Пятнадцать тысяч мельдов… – недоуменно прошептала Майя. – Матушка таких денег в жизнь не заработает!

– Вот на что крестьянские налоги тратятся, – рассмеялась Оккула, подтягивая табурет к зеркалу у стены. – Видишь, как оно получается: мать твоя деньги у Лаллока за тебя получила, подати в казну, то есть Сенчо, заплатила, а он их Лаллоку вернул. Считай, они у твоей матушки из венды выпали.

– Ой, Оккула, ты же хотела Лаллоку на Геншеда нажаловаться! Ну помнишь, за то, что он в Пуре устроил?

– Не спеши, банзи, рано нам еще жаловаться. Вот как прославимся на всю Беклу, станем по тысяче мельдов за ночь получать, тогда и начнем счеты сводить. Не бойся, я этого негодяя не забуду. Он свое получит, растечется, как навозная лепешка под дождем. – Оккула осторожно поправила ожерелье из клыков. – Ох, не ной! Погляди лучше, как нам повезло! Мы в роскоши купаемся – наряды новые, зеркало, мраморный бассейн для омовений, притирания! Не забывай, на улицах народ за корку хлеба убивается, а нам всего-то и надо, что толстяка ублажать да делать вид, будто по нраву оно тебе. Легче легкого. У такой красавицы, как ты, все получится.

Тут в покои из коридора вошла белишбанская невольница Мериса. Обнаженная девушка, не обращая внимания на Оккулу с Майей, невозмутимо забралась в бассейн. Оккула замолчала. Тишину нарушал только плеск воды.

– Ты откуда такая взялась? – наконец спросила Мериса.

– Мы обе из Тонильды, – безмятежно ответила Оккула.

– Впервые слышу, чтоб в Тонильде чернокожие водились, – заявила Мериса. – Как по мне, так лучше б вы в своей глуши и сидели. – Она досадливо плеснула ладонью по воде, но брызги до девушек не долетели.

Оккула встала у края бассейна:

– И чего тебе неймется? Повздорить решила? Вот Теревинфия придет, нам всем не поздоровится.

– Плевать я на нее хотела, – буркнула Мериса. – От нее и так неприятностей не оберешься.

Миловидное личико темноглазой белишбанки исказила злобная гримаса, пухлые чувственные губы презрительно сжались, отчего девушка словно бы повзрослела лет на десять.

– Что случилось? – спросила Оккула, протянула руку, помогла Мерисе выбраться из бассейна и обернула ее пушистым полотенцем.

– Ох, Крэн мне свидетель, в один прекрасный день заколю я этого жирного борова, и пусть меня повесят! – вздохнула белишбанка. – Бедняжка Юнсемиса!

– А с ней что стряслось? Померла?

– Нет, марджил подцепила. Ничего страшного, мы бы все вылечили, никто бы и не заметил, да эта сучка Теревинфия прознала и тут же донесла. Она Юнсемису терпеть не могла, только на любимицу Сенчо раньше жаловаться боялась, а как про марджил разнюхала, так все и выложила, кошка драная. Юнсемису выпороли, а этот гад любовался, да еще и мне велел его ублажать.

– И где теперь Юнсемиса?