– Что ты знаешь об этом средстве, о котором говорила Элизабет? Ты когда-нибудь о нем слышал?

Спенсер откинулся на спинку кресла и приподнял бровь.

– О да. А ты что, нет?

– Нет. Сидя здесь в глуши, в Кальвертоне, я как-то поотстал от парижской моды. Времени, да и желания на это остается немного, когда постоянно думаешь о том, какое бы крыло сейчас начать отстраивать заново.

– Верно, – рассмеялся Спенсер. – Ну, если это то, о чем я думаю, то эту штуку привезли с собой из Египта наполеоновские войска. Это какая-то трава, безвредная, но она прилично расслабляет. Я как-то пробовал.

– Надеюсь, мы говорим не об опиуме и не о чем-то подобном? – Джордан приподнял бровь.

– Боже, да нет, конечно. Это даже не настойка опия. От нее даже голова не болит, хотя, должен признаться, у меня она пробудила волчий аппетит. А когда из нее делают чай, это еще больше ослабляет ее действие. Я слышал, что члены какого-то тайного мусульманского общества используют это растение в его первозданном виде как часть их ритуалов, но это все лишь пустые сплетни, и больше ничего. Вероятно, Элизабет заполучила бутылочку сока одуванчика, а разницы не разумеет.

Джордан повел плечами, встал, заложил руки за голову и потянулся.

– Ну, хорошо. Я готов сделать что угодно, лишь бы они были счастливы и не переживали из-за наших проблем. Пойдем-ка поищем что-нибудь подходящее в плане костюмов.

Спенсер ухмыльнулся и поднялся с кресла:

– Ну, если, конечно, это действительно тот самый настой, то он нам всем подарит счастье.

На этой весьма загадочной ноте Спенсер предпочел закончить беседу и вышел из комнаты вслед за Джорданом.

17

Шарли качнулась на каблуках и оглядела гостиную. Они с Элизабет напряженно работали последние пару часов, чтобы привести помещение в соответствие с представлениями Элизабет о египетском доме. Или гареме. Или что там еще было у этих египтян.

Шарли не была до конца уверена, что это им удалось.

Свечи горели в нескольких расставленных по комнате канделябрах. Их свет отражался в тончайшем, почти прозрачном шелке, которым была украшена комната. Шелк смягчил традиционные очертания помещения и вкупе с ароматными травами, которые миссис Хьюджес одолжила им для вечера, придал ему атмосферу таинственности.

На чердаке нашли громадные подушки, и Элизабет спешно прикрыла их мягкими одеялами, чтобы спрятать вытертую парчу. То, что в некоторых местах из дырочек на подушках торчали перья, не противоречило поводу собрания, а, скорее даже, наоборот. По крайней мере, так сказала Элизабет, подув на одно из перышек и наблюдая за тем, как оно, кружась, опустилось на пол.

Шарли вздрогнула и подошла к камину – сделать огонь поярче.

В который раз она задалась вопросом, зачем вообще согласилась на всю эту авантюру, и ее сомнения только усилились, когда она окинула себя взглядом, а щеки ее залились краской.

– Ну вот, опять, – пожурила ее Элизабет.

– Что опять?

– Ты опять краснеешь, потому что думаешь, что твой наряд неприличный.

– Да что ты, Элизабет. С чего мне так думать? На мне всего лишь несколько ярдов[9] полупрозрачного шелка и пара совершенно скандальных панталон. И больше ничего. Ну, что тут может быть неприличного? Если не считать, что все это сильно просвечивает. О, и эти панталоны…

Элизабет хихикнула.

– Ты очень здорово выглядишь Шарли. Конечно, твои светлые волосы слегка рушат иллюзию образа восточной женщины, но зато мы составляем замечательный контраст.

С этим Шарли поспорить не могла. Следуя инструкциям Элизабет, она оставила свои золотистые волосы распущенными. И это тоже ее немного смущало. Женщину с распущенными волосами обычно можно было увидеть лишь в ее собственном будуаре.

Но Шарли понимала, что рядом с Элизабет в ее экзотическом наряде она глупо смотрелась бы в обычной одежде.

Черные, воронова крыла, волосы Элизабет волнами ниспадали вниз до самых ягодиц. И Шарли вынуждена была признать, что грешно было каждый день старательно закручивать такие волосы в модную прическу. Их следовало оставлять именно так, чтобы можно было ими свободно любоваться.

Девушки смастерили себе одеяния из легких шелковых тканей, которые они отыскали во время усиленной подготовки к вечеру. Шарли была в темно-голубом, а Элизабет – в кроваво-красном.

Их грудь была прикрыта мягкими складками, и они закрепили на бедрах полоски материала, едва прикрывавшие крутые изгибы. Время от времени из-под них просвечивала белоснежная кожа.

Элизабет порылась в старой шкатулке с драгоценностями и извлекла на свет божий совершенно немыслимые вещи. Большое тяжеленное ожерелье елизаветинских времен, сделанное, вероятно, из какого-то металла, теперь позвякивало на стройных бедрах Шарли. А у Элизабет на лбу поблескивал огромный и сильно смахивающий на ненастоящий рубин, по форме напоминающий каплю или слезу.

Выглядели они экзотично и, как втайне призналась себе Шарли, очень чувственно. Элизабет раскрыла еще один секрет, когда притащила Шарли к себе в комнату и потребовала, чтобы та опробовала ее косметику.