Читаем Лжец полностью

Было время, когда сочетание присущих природе и человеку совершенств заставляло его поеживаться от наслаждения. Теперь же той частью Адриана, что отвечала за чувства, завладели дела человеческие и долг дружбы, а природа и разного рода абстракции остались ни с чем.

Дональд Трефузис, уринальный Ураниец, сортирный содомит. Кто бы мог подумать?

Адриана, который и сам был не чужд сексуального авантюризма, прелести обращенной в эротический салон общественной уборной не пленяли никогда. Был один случай — вскоре после его изгнания из школы, — когда у него схватило на автобусной станции в Глостере живот и ему пришлось забежать в мужскую уборную.

Сидя в кабинке и ласково понукая свою толстую кишку к действию, он вдруг увидел записку, которую кто-то просовывал сквозь неприятно большую дырку в стенке, отделявшей его от смежной кабинки. Адриан принял записку и прочитал ее — руководствуясь скорее невинным духом гражданственной участливости, нежели чем-то еще. Вдруг там терпит затруднения какой-нибудь горемычный инвалид?

"Люблю молодые болты", — гласила записка.

Адриан потрясенно взглянул на дырку. Записку заменил в ней глаз. Адриан, не сумев придумать в таких обстоятельствах ничего другого, а может, и просто потому, что уродился дураком, улыбнулся. Победительной улыбкой, каковую сопроводило дружеское, отчасти покровительственное подмигивание: то был род сияющего ободрения, с каким человек принимает неумелые каракули от только-только научившегося ходить малыша.

В соседней кабинке тут же зашаркали, переступая, ноги, звякнула о бетонный пол пряжка ремня, и после недолгой паузы в дыру просунулся большой, изрядно возбужденный, призывно подрагивающий пенис.

Махнув рукой на гигиену и чувство комфорта, Адриан рывком натянул штаны и в панике сбежал. Следующие полчаса он мотался по Глостеру в поисках места, где можно было бы подтереться, — рискнуть воспользоваться еще какими-либо общественными удобствами Адриан не решался. И по сей день он никакого обаяния в уборных не усматривал. Один запах чего стоит. А уж риск, но, наверное, в риске-то, полагал Адриан, все и дело.

И тем не менее Трефузис, каким Адриан знал его, человек с поразительно белыми волосами и ирландскими, особой прочности куртками с заплатами на локтях, Трефузис — поклонник Элвиса Костелло и водитель "вулзли", Трефузис — отчаянный болельщик и полиглот, — невозможно было вообразить его давящимся спермой какого-нибудь водилы. Это все равно что нарисовать в воображении картину, на которой мастурбирует Малкольм Маггеридж[83]или заходятся в восторге соития Дэннис и Маргарет Тэтчер. Однако, трудно себе их представить или нетрудно, такого рода события все-таки происходят — предположительно.

Адриан заскакал на одной ноге, пересекая лужайку Двора боярышника, — предосторожность, заученная им еще в школьные времена.

— Хили, вы что, читать не умеете? — обычно кричали ему вслед сторожа.

— О да, сэр. Очень хорошо умею, сэр.

— Вы разве не видели, там ясно написано: "По траве не ходить"?

— Я не хожу, сэр. Я прыгаю.

— Нечего тут ум свой показывать, мальчишка.

— Хорошо, сэр. Вам какую глупость лучше показать, сэр? Полную или вполне достаточную?

Он взлетел по лестнице и стукнул по дубовой двери Трефузиса. Двери в квартирах колледжа были двойные, и если дубовая, внешняя, оказывалась закрытой, стучать в нее, требуя, чтобы тебя впустили, означало проявлять невоспитанность. Но Адриан решил, что нынешние обстоятельства оправдывают нарушение приличий.

Из-за двери донеслась приглушенная ругань.

— Дональд, это я, Адриан. Не впустишь меня? Послышался вздох, скрип половиц, дверь отворилась.

— Ну ей-богу, ты что, дуба признать не способен?

— Прости, я подумал…

— Я знаю. Знаю, что ты подумал. Входи, входи. Я записываюсь.

— О, извини.

Нерегулярные выступления Дональда по радио, "беспроводные эссе", как он их называл, в последнее время принесли ему скромную славу, лишь распалявшую обиду людей, подобных Гарту Мензису. Адриану трудно было поверить, что после всего случившегося прошлой ночью и этим утром Трефузис способен хотя бы помыслить о продолжении своих выступлений. Однако тот уже перематывал магнитофонную ленту.

— Присядь, — сказал Трефузис. — Там на столике есть довольно занятное "Батар-Монтраше", можешь налить пару стаканов.