Читаем Лжец полностью

— Я поймал себя на том, что гадаю, — продолжал Мензис, — как все мы чувствуем себя в связи с тем, что в нашу среду затесался преступник?

— Но право же, Гарт…

— О да, магистр, преступник.

Мензис, высокий и тощий, с лицом таким же белым и глянцевым, как обложка ежеквартального журнала по гражданскому праву, редактированием коего он столь гордился, прижал выпрямленный большой палец левой руки к отвороту пиджака, слегка наклонился, согнувшись в пояснице, и взмахнул рукой правой, приобретя, как он надеялся, облик воинственной фигуры с первой страницы "Кембридж ивнинг ньюс".

Вид взрослого человека, настолько откровенно пытающегося принять позу выступающего в суде обаятельного адвоката, оледенил Адриана. Сколько бы лет ни стукнуло Мензису — а на голове его уже не осталось ни единого темного волоса, — величия во внешности его всегда было не больше, чем во внешности нахального старшеклассника. Старшеклассника классической школы, подумал Адриан. Своего рода подростковый Мальволио — торчащие локти, лоснистые виски. Адриан находил Мензиса таким же утомительным, как все его прототипы: смотреть на него было неописуемо противно, не принимать в расчет — опасно.

Собственная популярность возмущала Мензиса, поскольку он сознавал, что основу ее составляют такие нелогичные и никчемные факторы, как его дыхание, голос, фырканье, походка, одежда — весь облик. По этой причине он, с угрюмым усердием тупицы, посвятил себя тому, чтобы дать миру более основательные причины для нелюбви к себе. Так, во всяком случае, понимал это Адриан Дональд неизменно заверял, что Гарт ему нравится.

Адриан не сомневался: будь Дональд сейчас здесь и увидь он Гарта — с газетой в руке и умер-твием на уме, — он переменил бы свое мнение.

Сидевший во главе стола президент Клинтон-Лейси заглянул в повестку дня и щитком ладони прикрыл глаза. Глядя из-под ладони на Адриана, он подвигал бровью вверх-вниз, совсем как школьник, у которого припасено под крышкой парты нечто смешное. Однако во взгляде президента присутствовали настоятельность и серьезность, указавшие Адриану, что ему посылают некий сигнал.

Адриан не вполне понимал, как этот сигнал истолковать. Он растерянно уставился перед собой. Хочет ли президент, чтобы он высказался, — в качестве друга Дональда Трефузиса? Или предупреждает, что чувства свои лучше не обнаруживать? Что именно? Он бросил на президента ответный взгляд, вопрошающе приподняв бровь.

Президент показал ладонью: потрепись.

Присущее президенту чувство юмора было печально известно, однако сейчас он наверняка имел в виду нечто большее простого: "Ох уж этот Мензис, опять волынку завел, верно?".

Адриан решил, что президент, скорее всего, ждет от него какой-нибудь залихватской выходки. И нервно сглотнул. В конце концов, он всего лишь студент, а годы сейчас далеко не шестидесятые. Дни, когда студенты имели настоящее представительство в правлениях колледжей, давно миновали. Теперь к такому представительству относились, как к отрыжке, излечиться от которой и можно бы, да больно хлопотно. Он здесь для того, чтобы слушать, а не лезть с замечаниями.

И тем не менее.

— Не кажется ли вам, профессор Мензис, — начал Адриан, не решаясь поднять глаза, — что "преступник" — это слишком сильное слово?

Мензис повернулся к нему.

— Простите меня, мистер Хили, вы, разумеется, знаток языка. А я всего лишь юрист. Откуда уж мне знать что-либо о слове "преступник"? В моей профессии мы используем слово "преступник" — разумеется, по невежеству — для описания человека, преступившего закон. Я уверен, вы способны развлечь нас докладом о происхождении этого слова, который с несомненностью докажет, что преступник есть некая разновидность средневекового арбалета. Однако для моих целей, в рамках закона, этот человек является преступником.

— Прошу вас, джентльмены…

— Оставляя в стороне неуклюжие сарказмы доктора Мензиса, — сказал Адриан, — я должен сообщить, что хорошо представляю себе значение слова "преступник", — это самое обычное слово, а не юридический термин, и я протестую против того, чтобы оно применялось к Дональду. Одно преступление еще не делает человека преступником. Это все равно, что называть доктора Мензиса юристом на том лишь основании, что тридцать лет назад он недолгое время прослужил в суде.

— Я имею полное право называть себя юристом, господин президент, — взвизгнул Мензис. — И уверен, моя репутация в юридической сфере лишь отображает доверие, питаемое к нашему университету…

— Возможно, было бы не неуместным, если бы я вставил на данном этапе слово, — произнес Тим Андерсон, чья недавняя книга о Жан-Люке Годаре заслужила исключительно высокую оценку его супруги, работавшей рецензенткой журнала "Гранта", отчего Тим пребывал ныне в настроении менее, чем обыкновенно, напыщенном.

— Это было бы в высшей степени неуместным, — огрызнулся Мензис.