Читаем Лунный парк полностью

Мы с отцом стоим у входа в класс, на мой выпускной. На мне красная камилавка и мантия, я обдолбан, но стараюсь этого не показывать. Мы стоим на заметном расстоянии друг от друга. Помню, отец потребовал, чтоб моя подружка нас сфотографировала. (Тем же вечером состоялся праздничный ужин у «Трампа», где он, пьяный, к ней подкатывался.) Еще одна фотография, где мы вместе. Мне семнадцать лет – солнечные очки, загар, поджатые губы. Отец сгоревший. Мы стоим возле белой церкви в Кабо-Сан-Лукас, штукатурка потрескалась, фонтан высох. Палит солнце. С одного боку полоска мерцающей лазури моря, с другого – развалины деревушки. Горе истощило меня. Сколько раз мы ругались во время этой поездки? Сколько раз я срывался за те несколько жутких дней? Вынести поездку стоило мне таких трудов, что сердце мое заледенело. Я стер из памяти все воспоминания о ней, кроме ощущения холодного песка под ногами и диковинного вентилятора, который жужжал под потолком моего номера в отеле, – все остальное забыто по сей день.

Затем я перевел взгляд на стену, где в рамочках висели журнальные обложки с моим изображением. Другую стену занимали (еще печальнее) мои фотографии, вырезанные из различных журналов. Держаться больше не было сил, и я со стоном отвернулся.

Отец стал отшельником. Он либо не знал, что его сын для него потерян, либо не хотел в это поверить.

Но тут камера – будто почувствовав, что зрелище становится для меня невыносимым, – нагнулась и побежала вокруг дома. Она не ведала страха, но при этом старалась остаться незамеченной.

Камера сманеврировала к окну просторной современной кухни, где вскоре появился отец.

Ужас охватил меня. Теперь ведь могло случиться что угодно.

Отец открыл стальную дверь холодильника, вытащил полупустую бутылку «Столичной», неловко налил в стакан для виски и мрачно уставился на водку. Потом выпил и зарыдал. Он снял футболку и, пьяный, стал вытирать ею лицо. Наливая в стакан остатки водки, он что-то услышал.

Он вздернул голову и стоял так без движения посреди кухни.

Потом развернулся и посмотрел в окно.

Камера не двинулась с места, не попыталась спрятаться.

Но отец ничего не разглядел. Он сдался и отвернулся.

Камера спокойно свернула за угол и теперь демонстрировала небольшой, но ухоженный задний двор.

Камера последовала за отцом; он вышел к джакузи, пенившемуся паром, клочья которого ветер разносил по двору. Над всем этим висела луна – настолько белая, что, пробиваясь сквозь тучи, освещала лозы бугенвиллей, увивавшие загородку вокруг джакузи. Отец поковылял туда со стаканом в руке и хотел элегантно погрузиться, но поскользнулся и забрызгал всю испанскую плитку, однако умудрился спасти выпивку, держа стакан высоко над головой. Он окунулся в воду, и над пузырящейся поверхностью осталась только рука со стаканом водки.

Глаза как прилепили к экрану. Пожалуйста, подумал я. Пожалуйста, спасите его.

Допив водку, отец выкарабкался из джакузи и посеменил к лежащему на шезлонге полотенцу. Он вытерся, снял плавки и повесил на шезлонг.

Завернулся в полотенце и пошел нетвердой поступью к дому, оставляя на бетоне быстро высыхающие следы.

Камера притормозила, а потом поспешила за угол и, несмотря на все мои мольбы, вошла в дом.

Миновала кухню. Потом коридор.

Внезапно она остановилась, заметив отца, взбирающегося на второй этаж.

Когда отец отвернулся и стал подниматься спиной к камере, она пошла за ним наверх.

Я сжимал голову руками и невольно стучал пятками по полу.

Добравшись до площадки второго этажа, камера замерла и уставилась на отца, который зашел в ванную – просторную, отделанную мрамором и залитую светом.

Я уже рыдал, не сдерживаясь, беспомощно колотил себя по колену и, прикованный к экрану, причитал:

– Что здесь происходит?

Камера пересекла коридор и снова остановилась. Ее необъяснимое упорство сводило меня с ума.

Отец разглядывал свое болезненное отражение в гигантском зеркале.

Тут камера стала медленно к нему приближаться.

Я понял, что она вот-вот откроется ему, и содрогнулся всем телом от ужаса.

Камера подошла совсем близко и остановилась у входа в ванную.

И тут я заметил нечто, что сидело занозой, но так и не спровоцировало реакцию, поскольку я был всецело поглощен изображением.

В правом нижнем углу экрана электронными цифрами значилось 2:38.

Глаза инстинктивно стрельнули в другой угол. 10.08.92.

Той ночью отец умер.

Только его плач извлек меня из кромешной тьмы, мгновенно затянувшей все вокруг. Это было уже новое измерение.

Дрожа всем телом, я сфокусировался на экране и не мог отвести глаз.

Отец схватился за полку, рыдая. Я хотел отвернуться, возле раковины лежала пустая бутылка.

Откуда-то из дома снова заиграла «Солнечная сторона улицы».

Камера подъезжала все ближе. Вот она уже в ванной.

Я смотрел на крупный план отца уже без особых эмоций.

Заметив, что ни в одном из зеркал, расположенных по периметру ванной, не отражаются ни камера, ни тот, кто за ней, я еле сдержал вопль.

Тут отец прекратил рыдать.

Он обернулся через плечо.

Потом выпрямился, повернулся всем телом и встал лицом к камере.

Уставился в объектив.

Камера была приглашением на тот свет.