Читаем Лунный парк полностью

– Ну, ты же не хочешь… умереть за родину, – сказал я медленно, задумчиво.

На слове «умереть» Сара перестала возиться с игрушкой и тревожно посмотрела на меня.

– И что ж мне тогда делать? – спросил он без выражения, почти равнодушно. – Если меня все-таки призовут?

Пока я формулировал ответ, наступила долгая пауза. Я старался придумать простой практический совет, но, взглянув на коробки для Армии спасения, я вдруг напрягся и решил закончить эту игру. Я прочистил горло и, глядя ему прямо в глаза, сказал:

– Я б сбежал.

В ту же секунду фальшивый огонек, оживлявший Робби, погас, и не успел я переформулировать ответ, как сын опять замкнулся в раковину.

Он знал, что я бросил ему вызов. Он все еще стоял перед компьютером, и мне хотелось сказать ему, что можно уже и отойти, что лица пропавшего мальчика уже не видно и не нужно прикрывать то, чего нет. Я беспомощно посмотрел на Сару – она шепталась с игрушкой, – потом снова на Робби.

– Почему твоя сестра не у себя? – тихо спросил я.

Робби пожал плечами. Он уже впал в привычную молчаливость, глаза его стали отстраненными и холодными.

– Мне страшно. – Сара прижала к себе Терби.

– Чего ты боишься, малышка? – спросил я и сделал движение к ней, хотя Терби и заставлял меня держать дистанцию.

– Пап, а в нашем доме есть чудовища?

На этих словах Робби отошел от компьютера – теперь на экране пульсировал лунный пейзаж; уверенность, что я замкнусь на разговоре с его сестрой, позволила ему расслабиться, так что он снова сел, скрестив ноги, и продолжил видеоигру.

– Нет-нет… – Я поежился: сознание осветилось яркими вспышками образов, которые наснились мне со времени Хэллоуина. – А почему ты спрашиваешь, малыш?

– Я думаю, в нашем доме завелись чудовища, – сказала она хрипло, заторможенно и обняла игрушку.

Непонятно как у меня вырвалось:

– Ну, может, иногда, малыш, но…

Сара сморщила личико и вдруг – разрыдалась.

– Малыш, ну что ты, нет, конечно нет, они ж ненастоящие, малыш. Они придуманные. Они тебе ничего не могут сделать, – говорил я, а сам смотрел на черную игрушку в ее руках, зная, на что та способна, и тут заметил, что когти у птицы выросли и загнулись, и были они измараны коричневым. Я тут же стал строить планы, как бы поскорее избавиться от этой штуковины.

Сара понимала, что в доме монстры – поскольку теперь жила в том же доме, что и я, – и знала, что я ничего не могу с этим поделать. Она понимала, что я не в состоянии ее защитить. И тут я осознал непреложный факт: как бы ты ни старался, скрыть от детей правду можно только на какое-то время, но даже если ничего не скрывать и честно выложить перед ними все факты, они все равно тебя возненавидят. Приступ плача прекратился так же внезапно, как и начался, когда Терби вдруг заурчал и повернул голову в мою сторону, будто он не хотел, чтоб именно этот разговор имел продолжение. Я знал, что это Сара включила игрушку, но все равно сжал кулаки, чтобы не закричать и не броситься прочь, уж очень было похоже, что он нас слушает. Сара виновато улыбнулась и поднесла гротескный клюв (клюв, обгрызавший цветы в полночь и потрошивший белок, раскладывая их на террасе, – но это же всего лишь матрица датчиков и чипов, не так ли?) к ушку, как будто он попросил ее об этом. Она укачивала чудовище с такой нежностью, что, если бы речь шла о любой другой игрушке, я бы ужасно растрогался, но сейчас мое сердце так и ухнуло в пятки. Тут Сара подняла взгляд и хрипло прошептала:

– Он говорит, что по-настоящему его зовут Мартин. («Со мной разговаривал дедушка…»)

– Ах… так? – прошептал я, и в горле запершило.

– Он сказал, чтоб я его так называла. – Capa тоже шептала.

Я все пялился на эту штуковину. На улице как по писаному залаял Виктор, но потом заглох.

– Пап, а Терби живой? (Давай посмотри на шрам на ладони. Он цапнул не за ту руку, Брет. Он целил в ту, где был пистолет, но промахнулся.)

– А что, – переспросил я, колеблясь, – ты думаешь, он живой? – Голос мой дрожал.

Она поднесла куклу к уху и внимательно прислушалась к ней, а потом снова посмотрела на меня.

– Он говорит, что знает, кто ты такой.

Это заставило меня затараторить:

– Терби не настоящий, малыш. Это не настоящая птичка. Он не живой. – Я ни на секунду не забывал, что, говоря это, смотрю на тварь во все глаза и медленно покачиваю головой, словно успокаивая себя.

Сара снова поднесла игрушку к уху, будто та ее попросила.

Я с трудом сдерживался, чтобы не выхватить Терби у нее из рук (я чуял тухлый запашок), а Сара выпрямилась повнимательней выслушать, что говорит ей кукла. Потом она кивнула и снова посмотрела на меня.

– Терби говорит, что по-человечьи он не живой, зато, – тут она хихикнула, – по-тербиевски – очень даже.

Она обхватила птицу руками и закачалась взад-вперед довольная.

Я ничего не сказал и посмотрел на Робби, ища помощи, но он весь ушел в видеоигру, ну, или притворялся, и сквозь пальбу и вопли слышно было, как Марта выезжает со двора.

– Терби кое-что знает, – прошептала Сара.

Я сглотнул.

– Что… он знает?

– Все, что захочет, – просто сказала она.