Читаем Лунный парк полностью

– Потерпевший употребил много спиртного, так что показания мистера Лоуренса не могут служить серьезным основанием, поэтому достоверного описания внешности нападавшего у нас фактически нет. – Кимболл перевернул страничку. – Потерпевший утверждает, что на него напал человек в костюме и с портфелем, но никаких подробностей относительно его лица, роста, веса, цвета волос и тэ пэ не помнит. – Кимболл проглядел записи, потом поднял глаза на меня. – По этому делу в местной прессе промелькнуло несколько статей, но при том, что тогда творилось в Колмане – угрозы взрыва и паника, – нападение на мистера Лоуренса не привлекло особого внимания, хотя и ходили толки, что причиной была расовая ненависть.

– Расовая ненависть?

Угрозы взрыва? В Колмане? Где я-то был в прошлом декабре? Либо в глубоком торче, либо в реабилитационном центре – подробнее я вспомнить не мог.

– Мистер Лоуренс показал, что, покидая место преступления, нападавший употребил расистский эпитет.

Кимболл продолжал делать паузы, за что я был ему теперь благодарен, поскольку это помогало мне собраться с силами, чтобы воспринять очередной байт информации.

– Значит, этот мистер Лоуренс… был черный?

После очередной паузы Кимболл кивнул.

– Кроме того, у него была собака. Маленькая дворняжка тоже подверглась нападению. – Инспектор заглянул в блокнот. – Ей сломали передние ноги.

Помимо моего желания цель его визита становилась для меня все яснее.

– Мистер Лоуренс страдал душевными расстройствами и несколько раз направлялся на лечение в психиатрические лечебницы, а поскольку в округе Мидленд процент черного населения очень невелик, теория расовой ненависти как мотива преступления не подтвердилась. Дело не раскрыто до сих пор. – Пауза. – Но мне опять что-то не давало покоя. Мне казалось, будто я уже где-то читал об этом деле. И… – Кимболл открыл роман, лежащий у него на коленях, – на страницах сто тридцать один – сто тридцать два «Американского психопата» находим…

– Ослепили чернокожего бездомного, – пробурчал я себе под нос.

Кимболл кивнул.

– И у него была собака, которой Патрик Бэйтмен перебил ноги.

Он снова глянул в блокнот.

– В июле был убит Сэнди By, разносчик китайского ресторана в Бригхеме. Ему, как и мистеру Рабину, перерезали горло.

Я выпрямился.

– А у него была собака?

Кимболл напряженно повел плечами и нахмурился, давая понять, что я попал пальцем в небо. Но дело было в другом. Я только хотел отсрочить неизбежное.

– Да нет, собаки у него не было, однако некая деталь опять напомнила мне об «Американском психопате».

Кимболл вытащил что-то из блокнота и протянул мне. Это был счет из ресторана «Мин», упакованный в полиэтиленовую оболочку. Помятая бумажка была – я сглотнул – забрызгана бурыми пятнышками. На обороте ручкой было накарябано: «И до тебя доберусь… сука».

Я вернул вещдок, Кимболл не торопился.

– Данный заказ предназначался Рубинштейнам.

Кимболл ждал моей реакции, но так и не дождался.

– На страницах сто восемьдесят – сто восемьдесят один Патрик Бэйтмен совершает аналогичное убийство разносчика и на обратной стороне счета оставляет надпись, которую в точности повторил убийца мистера By.

Я закрыл глаза и открыл их, когда услышал, как Кимболл вздохнул.

– Мы, точнее на тот момент только я, подняли еще одно нераскрытое дело – некой Виктории Белл, пожилой женщины, проживавшей на Внешней Кольцевой. – Пауза. – Ей отрубили голову.

Имя было мне знакомо. Меня пронзила стрела ясности, я понял, к чему клонит инспектор.

– В «Американском психопате» есть и Виктория Белл…

– Секундочку, секундочку, секундочку…

– …В нашем же случае жертву обнаружили в придорожном мотеле на пятидесятой трассе на выезде из Колмана около года назад. Обнаженное тело поместили в ванную и покрыли известью.

– Что – покрыли известностью? – воскликнул я и даже подскочил на месте.

– Нет, известью. Это растворитель, мистер Эллис.

Я снова закрыл глаза. Возвращаться к собственному произведению не было никакого желания. Я написал роман об отце (его ярости, зацикленности на положении в обществе, одиночестве), превратив его в вымышленного серийного убийцу, и воскрешать в памяти Роберта Эллиса или Патрика Бэйтмена в мои планы не входило. Кровавая баня, которую герои книг, задуманных и написанных мной до тридцати лет, то и дело устраивали без веских на то причин, все эти отрезанные головы, кровавый суп, женщина с засунутым во влагалище собственным ребром – все это осталось в прошлом.