Читаем Лунный парк полностью

В августе я снова вернулся в Лос-Анджелес и в годовщину смерти отца встал на парковке возле «Макдональдса» на бульваре Вентура в Шерман-Оукс. Было 2:30. В достаточной мере собравшись с силами, я вышел из машины и похромал к фаст-фуду (я все еще ходил с палочкой). Я заказал гамбургер, маленькую картошку, детскую колу – я был не голоден, – взял поднос и уселся за столик у окна. Ровно в 2:40 на парковке остановился «450SL». Из машины вышел парень лет семнадцати, может, восемнадцати – разительно похожий на Клейтона. Я заметил, как сильно он вырос, его короткую прическу, и, хотя на нем были темные очки, я узнал его сразу же. Затаив дыхание, я смотрел, как он нерешительно идет к входу. Тень он отбрасывал – и это важное доказательство. Зайдя внутрь, он заметил меня и уверенно направился к столику, за которым, трепеща, сидел я. Звуки вокруг меня стали приглушенными. Я притворился, что занят распаковыванием завернутого в бумагу гамбургера, а потом поднес его ко рту и откусил немножко. Напротив меня сидел Робби, но я не мог ни посмотреть на него, ни заговорить с ним. Он тоже молчал. Когда я поднял глаза, он уже снял темные очки и направил на меня печальный взгляд. Я заплакал, все еще жуя гамбургер, и стал утираться и пытаться проглотить.

– Прости меня, – только и сказал я и отвернулся.

– Ничего, – мягко произнес он, – я понимаю.

Голос его стал глубже – он повзрослел, это был уже не тот застенчивый мальчишка, которого я узнал за несколько месяцев, что мы прожили на Эльсинор-лейн, в нем чувствовался какой-то намек на возможность прощения. Его тайная жизнь, казалось, развеяла ту замкнутость, самоуглубленность. Он что-то для себя решил. Актера больше не было.

Мне пришлось отвернуться, потому что нервы не выдерживали.

– Почему ты ушел? – смог выдавить я осипшим голосом. – Почему ты покинул нас?

– Папа, – вздохнул он. И слово это прозвучало совсем не так, как раньше.

Он положил ладонь на мою руку. Я чувствовал – это по-настоящему. – Все в порядке.

Я протянул руку и коснулся ладонью его лица, и тут он застеснялся, как раньше, и опустил глаза.

– Не волнуйся, – сказал он, – я не пропащий… Я больше не пропащий, – повторил он.

Мне хотелось использовать свой последний шанс, но слишком стыдно было слышать его ответ. И все равно я сказал это:

– Робби, – я подавился, – вернись, пожалуйста.

Но он увидел лишь улыбку понимания, осветившую мое мокрое от слез лицо.

Уже стоя на улице, он в последний раз посмотрел на меня в окно.

Эта история была ему небезразлична.

Я заметил оставленный сыном рисунок: лунный пейзаж. Рисунок был настолько подробный, что я еще долго разглядывал его, поражаясь терпению, которое потребовалось, чтоб так наглядно изобразить эту часть поверхности луны. Откуда в нем это жгучее стремление, непреходящая целенаправленность?

На рисунке было написано одно слово, и я провел по нему пальцем.

Я не знал, что привело Робби сюда. И не знал, что увлекло его дальше.

Он вернулся в страну, куда бежит всякий мальчишка, которому приходилось проявлять смелость и находчивость: имя ей – новая жизнь. Куда бы он ни отправился, он ничего не боялся.

Кремовый «450SL» выехал с парковки, повернул сразу на бульвар Вентура и влился в поток машин, и, когда я потерял его из виду, история закончилась.

Встреча длилась всего несколько минут, но, когда я поковылял обратно в машину, на землю уже опускались сумерки.

Через дорогу от «Макдональдса» находилось отделение Банка Америки, где хранился прах моего отца. О том, что произошло восьмого ноября, когда я приехал сюда забрать прах, я не рассказывал никому. Когда я открыл сейф, стенки его были серыми от пепла. Ящичек, в который был упакован прах моего отца, будто взорвался, и прах запекся по краям продолговатой ячейки. На пепле кто-то – пальцем, наверное, – вывел то же слово, что было написано на лунном пейзаже, который мне оставил мой сын.

На рыбацкой лодке мы вышли в Тихий океан, и здесь отец мой обрел наконец вечный покой. В просоленном воздухе прах рассеялся над волнами, и ветер понес его вдаль, в прошлое, окутывая оставшиеся там лица, заполняя все вокруг, а потом, вспыхнув, облако пепла закрутилось в воронку и рассыпалось узорами, и среди них стали проступать образы мужчин и женщин, которые создали его, и меня, и Робби. Облако проплыло над улыбкой матери, оттенило протянутую к тебе руку сестры и двинулось дальше, открывая все то, чем бы тебе хотелось поделиться со всем миром.