Читаем Лунный парк полностью

Бракоразводный процесс потряс меня своей бессмысленностью, поскольку, прежде всего, мы вообще едва ли были женаты. Но на нем настаивал ее адвокат. Джейн требовала полного разрыва отношений, чтобы нас больше ничто и никогда не связывало. Я был готов согласиться на ее условия: никаких контактов с ней или с Сарой. Меня это угнетало, но я объяснил своему адвокату, что наша позиция – принимать любые условия. И вот теплым дождливым утром следующего апреля я встретился с адвокатами обеих сторон (мужчинами, которым мы платили по шестьсот долларов в час, чтоб они помогли нам расстаться окончательно и бесповоротно) в офисе в Эмпайр-стейт-билдинг. Я извинился за опоздание, оправдываясь, что «никогда еще здесь не был». Когда я сказал это, в комнате повисла многозначительная пауза. Рукопожатия, натянутые улыбки. Из-за героина, который я теперь употреблял ежедневно, мне сложно было удерживаться в сознании. Кто-то спросил, может ли «затруднить» процедуру отсутствие добрачного контракта, и слова эти донеслись до меня, как будто все мы находились в эхокамере. Нет. Наш сын пропал, поэтому термин «опекунство» даже не всплывал. От алиментов Джейн отказалась. Мой адвокат монотонно совершил все необходимые ходы. Джейн похудела, она не сказала мне ни слова, что заставило меня вспомнить то время, когда мы были близки настолько, что могли закончить начатое другим предложение. Мне хотелось сказать ей, что все еще люблю ее, но она не стала бы меня слушать. Джейн все крутила прядь волос за ухом, раньше я никогда не замечал у нее этого жеста, но за сорок пять минут, проведенных в офисе ее адвоката, других я не видел. Находились мы так высоко, что мне пришлось сосредоточиться на широком дубовом столе, чтоб голова моя не закружилась до обморока. Окно представляло собой фотографию города с высоты птичьего полета. Я раздумывал, не перебраться ли в Европу, и тут спросил себя: почему мы с Джейн прячем голову в песок? Но тут же все и закончилось. Бумаги были подписаны. На выход я проследовал первым. Я нажал кнопку лифта, и, чтобы не расплакаться, мне пришлось крепко сжать челюсти. Дабы подбодрить себя, я сунул руку в карман плаща и потрогал притаившийся там пистолет, без которого я теперь из дому не выходил. На Пятой авеню я еле поймал такси, чтоб оно отвезло меня на Тринадцатую стрит, в квартиру, куда я впервые вселился весной 1987 года, будучи молодым, знаменитым писателем, и не знал ничего, кроме удачи, неотступно сдувавшей с меня пылинки, в дом, где я бывал во всех возможных состояниях и настроениях, в то место, где слава казалась отличной штукой, а вспышка экспонометра была единственной путеводной звездой. Теперь я жил с молодым скульптором по имени Майк Грейвз (он был на двенадцать лет меня моложе), который кочевал между квартирой на Тринадцатой стрит и своей студией в Вильямсбурге. Я вписался в отношения, не понимая, что делаю и кто мне нужен, и, думаю, с его стороны ситуация была схожей, во всяком случае я надеялся, что это так. В нем были злость и решимость, на которые я отвечал мягкой снисходительностью, и мне нравилось, как он изгибался подо мной и как проводил пальцами по шрамам на моей ноге, и он был нужен мне по утрам, когда летнее солнце пробуждало меня от кошмара и, скрючившись в кровати, я хватал его за руку и стонал и звал сына.