Пхьяпоун Хла Моу Нве — лауреат различных литературных премий за лучший роман и сборник рассказов: юмористического журнала «Хата» (1964 г.), журнала «Шудаун» (1970 г.), Института литературы (1972 г., 1973 г., 1974 г., 1975 г.), Национальной литературной премии (1978 г.).

<p>ПАТРИОТ И ВРАГИ</p>

Деревню объяла тишина, нарушаемая лишь шумом реки, бурно несущей свои воды к морю. Но тишина эта была обманчивой…

В стране нарастало антияпонское движение, возглавляемое Национальной Армией. Повсюду шли бои, враги отступали и становились все более жестокими, агрессивными. Теснимые революционной армией, они зверствовали в деревнях, где еще сохраняли свои позиции. Одной из них была деревня Чоукан, расположенная на берегу реки с тем же названием. В эту деревню и направлялись десять японцев с переводчиком. Все мужчины ушли воевать в ряды Национальной Армии, в деревне оставались лишь старики, женщины да дети. Теперь им самим приходилось заниматься промыслом рыбы, креветок, но сегодня море было неспокойным, и люди остались дома. Волны со страшной силой обрушивались на берег, и даже издалека видны были их гребни. Весть о приближении японцев заставила всех попрятаться.

Где-то протяжно завыла собака, и вскоре в деревне появились японцы. Казалось, деревня вымерла.

— Эй, есть здесь кто? Куда все подевались? — крикнул переводчик, с презрением оглядывая жалкие лачуги.

Женщины из укрытия с ненавистью смотрели на лоснящееся лицо Чхи Сан Мауна: он уже не раз был здесь и всегда прихватывал что-нибудь «на память» — то курицу, то свинью. Но страшнее всего были «праздники», которые он устраивал на забаву своим японским хозяевам. Для этих «праздников» ему нужны были молодые женщины, впрочем, не гнушался он и пожилыми. Вот почему, завидев Чхи Сан Мауна, все женщины без исключения попрятались.

— Эй, что вы молчите? Сейчас подпалим и ничего не останется!

Наконец выбежал из дома, поддерживая рукой лоунджи, староста деревни У Каун Нейн.

— Ты что — смерти ищешь? Зачем прятался? — заорал Чхи Сан Маун на перепуганного старосту. Японец, старший сержант, командир отряда, что-то сердито сказал Чхи Сан Мауну.

— Я не… прятался. Я… я спал. — Староста заикался от страха.

— Да заткнись ты, когда господин говорит. Приходили сюда бирманские солдаты? Куда они пошли? Говори, а то несдобровать тебе!

Утром действительно несколько бирманских солдат заходили в деревню и отправились дальше — в деревню Какдей, где им предстояло соединиться с крестьянским отрядом, чтобы совместными силами ударить по японцам. Знают ли об этом враги? Староста растерянно смотрел на японских солдат и молчал.

— Говори же, ну говори! — орал Чхи Сан Маун и так ткнул старосту в грудь, что тот упал прямо к ногам японских солдат. Один из них схватил старосту за волосы и стал трясти, тыкая его лицом в землю. Слезы выступили на глазах у старосты, и он проговорил срывающимся голосом:

— Я скажу, все скажу!

Женщины и дети, наблюдавшие эту сцену из своих укрытий, дрожали от страха. Жена старосты Ма Пан Йин была вне себя от тревоги и гнева. Годовалого младенца Ма Пан Йин кормила в это время грудью, а девочка и мальчик постарше жались к ней и тихонько плакали.

— Говори же, где бирманские солдаты? — продолжал между тем орать Чхи Сан Маун.

— Они были здесь утром, — сплевывая кровь и едва шевеля языком, произнес староста. — Узнали, что вы должны прийти, и спрятались на моем плоту, — это в бухте, на другой стороне.

Чхи Сан Маун перевел слова старосты японскому сержанту. Тот, словно кобра, зашипел от ярости.

— Что же ты молчал? — взвизгнул Чхи Сан Маун. — Сколько их там?

— Пять. — У Каун Нейн показал пять пальцев.

Чхи Сан Маун перевел японцу, тот что-то быстро и резко ответил.

— Покажи нам это место, — приказал Чхи Сан Маун старосте.

У Каун Нейн подошел к берегу, где была привязана его лодка. Японцы последовали за ним. Лодка была довольно вместительной — мешков на двадцать пять риса. В ней лежали сети для ловли креветок. У Каун Нейн, весь красный от возбуждения, сел за весла. Японцы тоже сели в лодку, держа наготове винтовки. Едва они достигли бухты, как нос лодки стал подниматься под напором воды. Море бушевало, но У Каун Нейн, хотя ему и перевалило за пятьдесят, был крепким и быстро направил лодку в открытое море, к плоту, вырисовывавшемуся вдалеке. Он греб изо всех сил, на лбу выступили капельки пота.

Он представил себе, как все деревенские, его жена и дети молятся, чтобы японцы поскорей убрались и можно было бы выйти из укрытия. Он не оглядывался, но знал, что Ма Пан Йин стоит сейчас на берегу и смотрит вслед уплывающей лодке. Никто, наверное, не может понять, что с ним случилось, все думают: уж не повредился ли он в уме от побоев японцев — кто выходит в море в такую погоду?!

Лодку, будто игрушечную, носило по волнам вверх, вниз, вверх, вниз, даже бывалому моряку было бы трудно вынести такую качку. И японский сержант, побледнев, что-то сказал Чхи Сан Мауну.

— Эй ты, поворачивай назад! Нашему сержанту плохо! Его укачало, — крикнул Чхи Сан Маун старосте, — да и мне что-то нехорошо. Умираю, о, боже, умираю…