Трудно сказать, проливают ли все эти разрозненные факты и противоречивые признания свет на загадку ее замужества; во всяком случае, для того, кто попытался в них разобраться, совершенно явственно проступает парадоксальное, однако не заимствованное (как в поверхностном феминизме), а глубоко пережитое ею понимание смысла брака и любви в его отличии от страсти и романа. Для Лу, к слову, в отличие от поверхностно феминистских идей, ни сам брак, ни таинство бракосочетания никогда не были чем-то формальным или не заслуживающим серьезного отношения. В романе "Феничка" ее героиня горячо спорит об этом с Максом Вернером:

" — Эти длительные брачные церемонии на самом деле затянуты выше всякого разумения, — сказал Вернер.

Феня покачала головой.

— Нисколько! Совсем наоборот! Ведь что на самом деле происходит? Есть двое людей, которые хотят соединиться навсегда, потому что, по-видимому, они любят друг друга, но не только ради личной любви, но в единстве с чем-то высшим, третьим, в котором они могут нерушимо скрепить свои узы. Иначе весь союз не имеет никакой цели. Нет, они хотят быть выше чего-то личного, эмоционального — вровень с некой высшей инстанцией, называют ли они ее Богом или священными узами семьи, вечной клятвой брака или как-либо еще.

В любом случае, всегда присутствует это загадочное нечто — другое, отличное от простой любви между мужчиной и женщиной".

Предоставим все же Лу последнее слово в защиту ее странного понимания идеи брака. Приведем наиболее выстраданное и глубокое признание женщины, уже не раз испытавшей любовь:

"…Речь идет о понимании того факта, что брак означает жить друг в друге (а не друг с другом), пусть даже в религиозном, совершенно идеальном смысле. Сама по себе любовь не есть, разумеется, нечто идеальное, — но, ей-богу, я никогда не понимала, почему люди, влекомые друг к другу чувственно, вступают в брак…"

"Карьера в невозможном": "Междустранье"

И всем богам я посвящаю стих.

В. Брюсов

И продолжил я путь по дорогам Земли.

И упрямые крылья дрожали в пыли.

В. Жулай

"Карьера в невозможном" требовала как одного из своих условий номадического образа жизни: Лу становится интеллектуальной кочевницей — Берлин, Мюнхен, Париж, Петербург, Вена и вновь Берлин… Берлин того времени был для Лу местом встречи с людьми так называемого фридрихшагенского круга, которые собирались в корчме "Под черным поросенком". Живя с Паулем Рэ, она встречалась по большей части с молодыми учеными и включалась в философские беседы. Сейчас Лу в основном принимает участие в дискуссиях о литературе и искусстве. Муж познакомил ее с Уильямом Бельшем, новеллистом и популяризатором естественных наук, а тот представил Саломе группе поэтов-натуралистов, критиков, журналистов и прочих активистов Фридрихшагена. Воспоминания Лу и ее неопубликованные дневники того периода подтверждают важность ее дружбы с известным писателем Герхартом Гауптманом и его женой Мари, Арно Хольцем, братьями Харт, а также Августом Стриндбергом. Мир, в который влилась Лу, был для нее совершенно новым и неосвоенным. Интересным представляется ее признание о своем отношении к литературе: "Литература как таковая меня особо не интересовала (русские писатели интересовали в ином, нелитературном, смысле), я была довольно неискушенной в этой области, особенно в аспекте красот стиля…" Но, как мы уже знаем, Лу схватывала на лету, работала и училась истово и, не стесняясь своего невежества, спрашивала и вникала во все, что казалось интересным. И потому вскоре чуждая литературы Саломе приобретет репутацию известнейшего литератора. Впрочем, в главных пристрастиях она останется собой: даже когда — во времена близости с Райнером Рильке — ее интерес к литературе достигнет апофеоза, он все же будет скорее философским, нежели сугубо литературным.