Читаем Лу Саломе полностью

Лу Саломе

В день, когда я буду на ложе смерти — Всего лишь угасшая искра, —Ласка твоих столь любимых рук Еще раз коснется моих волос. Перед тем как положат в землю То, что должно в нее возвратиться, Оставь на моих тобою любимых губах Еще один поцелуй.Но не забудь: в этом столь чуждом гробу Я лишь на вид отдыхаю, Так как отныне в тебе моя жизнь воцарилась, И вся я всецело в тебе.

Спустя годы Лу метафизически прокомментирует последние строки стихотворения:

"Это удвоенное единство, которое возникает лишь за счет земного исчезновения, недвусмысленно свидетельствует об аномальной трансформации, которую пережила эта любовь. Следует, между тем, отличать аномальное восприятие мною всего, что ведет к буржуазному браку со всеми его последствиями (для которого я тогда не созрела), и аномалию, связанную с полотном религиозного опыта моего детства. Именно этот опыт изначально не допускал ориентации моего поведения влюбленной на привычный исход; мое чувство, простираясь за пределы бесконечно любимой персоны, предназначалось почти религиозному символу, который этот человек представлял".

И хотя Лу воспевала смерть, факт ее отъезда привел к необъяснимому выздоровлению: раздвинувшийся жизненный горизонт удивительным образом излечил Лу от обмороков.

Становясь "тем, что она есть", Лу предоставляла право "своему близкому окружению" либо уйти с ее пути, либо соответствовать ее жизненному эксперименту. Гийо был первым из длинной череды мужчин, завороженных ее даром творить из ничего целый мир интенсивной духовной близости. Но он же был первым, кто столкнулся с неженской твердостью, с которой она требовала соблюдения в "этом мире" установленных ею законов. Лишь на таких условиях можно было сохранить туда доступ. Впрочем, у нее было врожденное чувство справедливости, и она ожидала от ближних только тех ограничений и жертв, которые сама уже принесла. Не научившись ставить точку в своем потакании "слишком человеческому", разве посмела бы она требовать этого от других?

Молитва к жизни

Здесь,

в густо-звездной круговерти

весь

полон жизни, полон смерти

Есмь.

Рвусь

каждой мышцей, когтем каждым:

пусть

стану диким и отважным.

Пусть —

нечто сильное, живое, —

мчусь,

безудержно,

в ночь, на волю.

Мчусь.

Т. Метелл

Естественно, что, как любят друга, Я люблю тебя, жизнь-загадка, за то, Что ты даришь мне ликование и слезы, Что несешь мне страданье и счастье за ним.Быть и думать, столетьями длясь! Сжимай же меня в своих крепких объятьях: И если ты не можешь подарить мне счастья — Пусть так, — мне останется твоя горечь.

Такие строчки родились у Лу, когда она, попрощавшись с родиной, жила уже в предвкушении событий и перемен, которые несла жизнь новая. Позднее она продиктует их по памяти Ницше, и он, написав музыку, под названием "Гимн жизни" (для смешанного хора с оркестром) опубликует это произведение в 1887 году, пять лет спустя после расставания с ней. Вообще известно, что Ницше оставил после себя около сорока законченных музыкальных композиций и более тридцати фрагментов, в том числе он положил на музыку пушкинское стихотворение "Метель". Что касается стихотворения Лу, у Ницше вызвала восторг его последняя строка. Позже он напишет: "Текст, по поводу которого до сих пор существует недоразумение, принадлежит не мне: это удивительная инспирация молодой россиянки, с которой я был дружен, а именно Лу Саломе. Кому удастся проникнуть в смысл последних слов этого стихотворения, тот поймет, почему я им так восхищаюсь, отдавая ему первенство перед другими. Это великие слова: тут боль не является протестом против жизни".

Перейти на страницу: