Жорж Бонис сунет руку в правый карман пиджака, где ждет своего часа горсть стальных подшипников, нащупает один, сожмет в кулаке, но на прочее времени не хватит.

Матильда Верлен успеет сложить мозаику из хрустальных обломков. Последним камешком ляжет «И никто меня не понимает, только он один. Но лучше бы и он…» Горько пожалеет о том, что не догадалась раньше – а больше не успеет ничего.

Лонжа ощутит леденящий холод, ноги скользнут по черному полу зала с колоннами.

– Никодим… Никодим!

Светлая перчатка на желтой кости, легкая невесомая ткань, ладонь – у его плеча.

– Никодим!

И первые такты знакомого танго – танго Смерти.

А очень далеко отсюда, в сотнях километров, девушка в военной форме, светловолосая и сероглазая, вдруг поймет, что сердце перестало биться, превратившись в холодный мертвый камень. Она успеет помянуть Богородицу из Ченстохова, бросая в черную бездну тонкую спасительную нить молитвы, но времени окажется слишком мало.

– Ррдаум!.. Ррдаум!.. Ррдаум!..

Три пули подряд. Ствол вновь дернется, уже в сторону Матильды Верлен, но в этот миг Жорж Бонис бросит первый подшипник. Второго не понадобится – стальной шарик угодит Шуту точно в висок.

И только тогда Мод вскрикнет.

Глава 12, она же Эпилог

А. То, что было

Лучший рекламный агент. – Обстоятельства изменились. – Первый шаг. – Двойник. – «Перед казармой у больших ворот….»

1

Адольфу Гитлеру, великому фюреру германской нации, удавались далеко не все речи, но сегодня он поистине в ударе:

– Отныне мы будем вести беспощадную очистительную войну против последних у нас элементов культурного разложения. Я заверяю вас, стоя на этом самом месте, что клика болтунов, дилетантов и обманщиков от искусства будет выкорчевана и обезврежена!..

На этом самом месте… Мюнхен, столица Баварии. Бывшей Баварии, ее больше нет, как и Австрии, Чехословакии, Швейцарии. Есть самый коричневый город Рейха, именно здесь национал-социализм дает последний решительный бой шайке дегенератов.

– Кубизм, дадаизм, футуризм, импрессионизм не имеют ничего общего с немецким народом… Я хочу во имя немецкого народа запретить то, чтобы вызывающие жалость несчастные, которые страдают острым расстройством зрения, плоды своего болезненного видения пробовали навязать окружающему миру или даже пытались возвести это в ранг «искусства»…

Выставка уже готова, картины распяты на штукатурке, скульптуры прислонены к стенке. Несметные толпы ждут лишь команды, чтобы добить и затоптать.

– Они стараются оскорбить нашу нацию этим безобразием, насмешкой. Такие поступки относятся к области уголовного наказания! Эти представители доисторического каменного века в искусстве, эти художественные заики могут отправляться назад в пещеры своих предков и там заниматься своими примитивными космополитическими каракулями. Дегенератам не позволено позорить величайшую из наций мира!..

– Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль!..

Все, что можно запретить, уже запрещено. Картины изъяты из музеев, люди – из жизни. Эмиль Нольде, Макс Бекман, Оскар Кокошка, Георг Гросс… Рейх уже чист, но это только начало. Есть еще Пикассо, Гоген, Матисс, Сезанн, Ван Гог, есть Теодор Жерико, вырождающаяся музыка и формалистическая архитектура, неправильные черепа и чуждая кровь. По всей Европе, по всему миру!

– Руководители государства обязаны бороться против того, чтобы сумасшедшие могли оказывать влияние на духовную жизнь целого народа. Предоставить свободу такому «искусству» означает играть судьбами народа. Этому не бывать!..

– Зиг хайль! Зиг хайль!..

Мод Шапталь, повернув переключатель диапазонов, поймала легкий, чуть старомодный фокстрот и смахнула платком пот со лба. Речь Гитлера передавали второй раз подряд. Страшен был не столько лающий голос художника-неудачника, сколько раздающийся в ответ утробный рев сотен глоток. Таких не переубедить, не заставить думать, они просто ничего не услышат.

Музыка немного успокоила, и девушка нашла новую волну, к которой уже успела привыкнуть за последний месяц. Радиостанция «Свободная Германия», Брюссель…

– …Немецкий Союз офицеров потребовал убрать с выставки позора картины известных импрессионистов Августа Маке и Франца Марка, мотивируя это тем, что художники, с честью павшие на полях Великой войны, были не только офицерами германской армии, но и кавалерами высшего ордена – Железного креста 1-го класса…

Сразу же стало легче. Значит, не все молчат. Может, и остальные услышат, начнут размышлять, попытаются рассудить здраво…

* * *