У лекаря была склонность к напыщенности, но Эрван уловил мысль. Он подумал о металлических остриях, обнаруженных в теле Виссы. Тот же случай? Нет, Клемант говорил о фрагментах холодного оружия, предназначенного для пыток и убийства.

– Он еще наезжает в «Кэрверек»?

– Время от времени. Организует секретные сборища со своими учениками, ночью…

– Где?

– Здесь. На «Нарвале».

Итак, брошенное судно было не только театром действия «беспредела», но еще и Елеонской горой[66] для гуру. Этот ржавый собор представлялся идеальной декорацией.

– И в чем заключается его… философия?

– Я никогда не присутствовал на проповедях, но курсанты иногда мне рассказывали. Его великое озарение основано на античном furor[67] воинов.

– Что это такое?

– В эпических греческих трагедиях воины входят в некий транс, который делает их одновременно неуязвимыми и неконтролируемыми. Вкус крови придает им божественную силу. Ди Греко хочет контролировать этот транс. Он хочет закалить своих бойцов так, чтобы они могли входить в furor, но при этом уметь обуздать его.

– Но мы же говорим о пилотах, так?

– Пилоты, моряки, пехотинцы – не важно. Речь идет прежде всего о психической силе. О людях, обладающих удесятеренной стойкостью.

– И вы никогда не советовали им обратиться к начальству?

– Говорю же, бесполезно. Офицеры закрыли бы глаза, а парней отчислили.

– Но они могли бы, по крайней мере, восстать против своих мучителей.

Алмейда обхватил пальцами трубу. Вылитый Ник Мейсон.

– Вы не поняли. Бо́льшую часть времени они калечат себя сами. Помните поговорку: никто о тебе так не позаботится, как ты сам.

С момента своего приезда в К76 Эрван ощущал внутренний дискомфорт. То, что ему сейчас открылось, объясняло его беспокойство: Ди Греко создавал здесь воинов нового типа, не боящихся ни боли, ни смерти; возможно, они даже испытывали некоторое удовольствие при столкновении с опасностью и страданием. Умер ли Висса от злоупотребления?

– С чего вы вдруг все мне выложили?

– Потому что эта мерзость длилась достаточно долго. Смерть мальчишки – тот «случай», который стал перебором.

– А что произошло, на ваш взгляд?

– Представления не имею. Но ночь пятницы была действительно Walpurgisnacht.[68]

– Вы думаете, это другие его пытали?

Викинг слез со своего импровизированного сиденья:

– Идемте. Прилив начинается.

Эрван не сдвинулся с места:

– Поделитесь со мной вашими ощущениями.

– Ди Греко свел их с ума, как сводят с ума собаку, которую морят голодом и бьют. Они отыгрались на парне.

– Вы знаете хоть одного курсанта, который смыслит в медицине?

– Нет.

– Лиса, который был бы бо́льшим садистом, чем другие?

– Трудно сказать.

– Вы готовы свидетельствовать перед судом?

– Каким судом?

– Судом присяжных. Военным трибуналом. Работы на всех хватит.

Алмейда уже исчез в люке. Его голос прозвучал мрачно и гулко:

– Без проблем. Я сыт по горло.

33

Лоик до сих пор не отошел от истории с языком.

В 15:00 он вышел из кабинета доктора Лавиня в психиатрическом отделении для взрослых госпиталя Сен-Морис. Он постарался спланировать рабочий день, но без толку. Тревога снедала его, бомбардируя мозг, как осажденный город. Утром его два раза рвало, он принял несколько дорожек и пригоршню транквилизаторов. Ничего не помогало. За обедом с крупными шотландскими инвесторами он дотянул до горячего блюда, потом начал задыхаться, стены запульсировали, лица исказились в хихикающих гримасах… Он сбежал без всяких объяснений.

Первым его порывом было вернуться к старым друзьям: крэку, кислоте и так называемому коричневому сахару, героину плохой очистки. Наркотик был лучшим средством от его страхов. Если только не являлся их причиной…

В конце концов он заставил себя сесть в машину и двинуться по восточной автостраде, крепко держась за руль, чтобы совладать с судорогами. Направление на Шарантон – знаменитую психиатрическую больницу, где побывали маркиз де Сад и Поль Верлен, потом ставшую Эскиролем, а ныне – госпиталем Сен-Морис. Welcome back home.[69]

Лавинь срочно заставил его принять солиан – нейролептик, который действовал на него лучше всего, – и отправил на час подождать. Лоик просидел это время в саду, трясясь на скамейке в надежде, что амисульприд сработает. Потом поднялся по террасам парка (институт располагался на вершине холма Гравель, над долиной Марны) и погрузился в мечтания на лужайке. Он любил это место, старые здания которого были навеяны образами виллы д’Эсте. Он чувствовал себя в безопасности – вдали от оценивающих взглядов. Ни малейшего шанса встретить здесь банкира, промышленного магната или политика. Разве что в пижаме и в том же положении, что он сам.

Едва расположившись в кресле в кабинете Лавиня, он завел старую песню: тревоги, стенания, беспорядочный разбор его жизни и того, как и почему он пугается. Он выложил все до дна, как вычищают рану. Потом пустился в беспорядочные рассуждения о парадоксальной сущности буддизма, который ратует одновременно за сочувствие и безразличие, любовь и уход от мира… «Расскажите мне об истинной проблеме», – прервал его психиатр.