– Они убили двух жандармов.

– Верно. В Локиреке они взялись за оружие. Но мне нужна уверенность, что именно они убили Виссу Савири и остальных.

– Ты так и не ответил на мой первый вопрос: почему в Бельгию?

– Я опрошу свидетелей первого дела.

– Каких?

– Еще не знаю.

Эрван предпочел не называть имена.

– Ты губишь себя, мой мальчик. Осторожней: я чуть с ума не сошел из-за той истории.

Он решил слегка пощекотать Старика:

– Однако на процессе твой рассудок вроде был при тебе.

– Что ты хочешь сказать?

– Когда я читал твои показания, у меня возникло впечатление, что ты добился своего благодаря ораторскому таланту.

– Ты сомневаешься и в виновности Фарабо тоже?

– Нет. У тебя были настоящие доказательства и признания. Но в том, что касается фактов и обстоятельств, осталось немало дыр.

– Что за дерьмо ты тут несешь? Я не сделал свою работу?

– Я задаю себе один вопрос. Человек-гвоздь совершил убийство девять раз…

– Если б я его не остановил, там полегли бы все студентки Лонтано.

– Именно. Как в обстановке общей паранойи он смог к ним приблизиться? Когда убийца бродит по Парижу, а это город с более чем двумя миллионами жителей, ни одна женщина носа не высовывает. А в Лонтано было всего десяток тысяч душ…

– Ты видел его портрет?

– Нет. Я не нашел ни одного антропометрического документа.

– Фарабо боялся фотоаппаратов. Африканское суеверие. Это был светловолосый паренек, лохматый и с ангельским лицом. Смесь мягкости и растерянности. Кто бы мог его заподозрить?

Объяснение никуда не годилось. Эрван представил, какая паника охватила студенток и секретарш в то время: даже одноногий старик заставил бы их визжать от ужаса.

Он выехал на улицу Каде. Скоро справа покажется улица де Бельфон. Мысленно он уже собирал чемодан.

– Может быть, я найду ответы в Бельгии. Если этого окажется недостаточно, поеду в Африку.

– Какие ответы? Ты что, совсем больной?

– Только раненый. Фарабо и его убийства – это дерево, скрывающее лес.

– Какой лес? Во сколько…

Эрван въехал на паркинг. В ухе раздался длинный гудок.

У бетона есть свои положительные качества. Без него Старика было не заткнуть.

136

Полтора часа в поезде «Thalys». Эрван сделал ксероксы наиболее интересных отрывков из отчетов о процессе, чтобы еще раз перечитать их. На свидетельском месте продефилировал весь Лонтано – родственники, следователи, чиновники, миссионеры, рабочие… Никто ничего не знал, или же отчеты были неполными. Единственной неоспоримой данностью был страх: каждое новое тело вызывало прилив мистического ужаса. За показаниями угадывалась община, которая практически перестала жить в ожидании, когда зверя остановят.

А вот начальники Фарабо описывали своего служащего как бесконфликтного, на хорошем счету, всегда готового отправиться в джунгли. Инженер был настоящим психопатом, леденящим душу монстром под идеальным прикрытием. Он нашел некое равновесие между своими страхами и преступлениями. Организованный, педантичный, добросовестный убийца, чьи «творения» обладали силой тяжести и способностью охлаждения, которая не давала ему разлететься в клочья под действием собственных внутренних кошмаров.

Некоторые его ответы: «Почему вы убили этих женщин?

– Высшее нападение требует высшего ответа».

Или: «Оставили ли вы тело жертвы на дороге в Анкоро?

– Единственные тропы, которым я следую, – это тропы духов. Я передвигаюсь в ином мире».

И вот еще: «Женщины, которых вы убили, были фетишами?

– Внутри плоти кипит билонго. Билонго сильнее».

Как следовало из разъяснений, билонго был духом, и чтобы активировать его внутри статуэтки, следовало вонзить в нее гвоздь, плюнуть на нее или помазать своей кровью.

Бельгийские и французские психиатры, на сегодняшний день все уже умершие, отправились в дальнее путешествие. Их противоречивые мнения не позволили решить, мог ли инженер отвечать за свои действия. Ни даже был ли он болен в психиатрическом смысле термина – если только не считать святого Иоанна Крестителя или Кобо Дайси[137] законченными сумасшедшими. Их послушать, так грань между верой и безумием крайне тонка.

Вот что интересовало Эрвана: аспект процесса, касающийся колдовства. Лучшим специалистом оказался белый священник Феликс Краус, тоже психиатр, живший в Нижнем Конго и по счастливому стечению обстоятельств с 1969 года переселившийся в Лубумбаши. Молодой миссионер объяснил, что нганга – это заступник, исправляющий причиненный вред, он борется с колдунами, которые насылают порчу, распространяют болезни, усиливают страсти так, что те приводят к смерти. Созданный им портрет Фарабо как «белого нганга», служащего черным семьям, шокировал, но Краус был прав: среди рабочих Лонтано инженер пользовался уважением.