Читаем Лондон полностью

Брат Майкл неизменно очаровывался склонностью Мейбл исправно выкладывать все, что у нее на уме. Девушка делала это не задумываясь. Но даже он чуть опешил, когда она, сверля бугая-олдермена взглядом здорового глаза, выпалила:

– Ты очень злой человек. И ты отправишься в ад с евреями заодно. Тебе это известно? – Монахиня погрозила пальцем, не боясь самого дьявола. – Стыдись! Почему ты не отдашь деньги больнице, вместо того чтобы обирать паломника, который лучше тебя настолько, что тебе и не снилось? – И Мейбл уставилась на него так пристально, будто рассчитывала сломить.

Это была ошибка.

Булл месяцами выслушивал материнские причитания. Теперь же его не только поучал Майкл, но и атаковала эта безумная баба, чей брат едва не уничтожил его судно. Это было слишком. Кровь прилила к лицу, плечи яростно напряглись. И он взорвался.

– Будь проклята твоя больница, твои прокаженные и ведьмы твои, заросшие коростой! Будь прокляты твои монахи, придурковатые крестоносцы и лицемеры-святоши! Чума на вас всех! Вот что я тебе скажу, братец, – ревел он Майклу в лицо, – если мне понадобится религия, то, клянусь Богом, стану иудеем!

Сампсон не сказал ничего неслыханного. Именно этим грозил однажды король Вильгельм Руфус, когда его доняли жалобы каких-то епископов. Но Мейбл хватило, чтобы впасть в прострацию. Она успела семь раз перекреститься еще до того, как прозвучало слово «иудей».

Булл, впрочем, не закончил. Сделав лишь секундную паузу, он заявил брату:

– Ты дураком родился – дураком и остался. Во что ты превратил свою жизнь? Тебе не видать женщины – ты принял обет целомудрия. Ты даже никогда не думаешь своей головой, потому что принял обет послушания! Во имя чего? Кто ответит? – И далее, вдруг как бы вдохновившись, добавил: – Скажу больше: я не верю, что ты в состоянии исполнить свои дурацкие обеты. – Он злобно оскалился. – И вот что я сделаю! Даже внесу это в завещание. На смертном одре пошлешь за мной или моими наследниками. Поклянешься перед Богом и священником, что никогда не нарушал обетов с этого дня и до могилы, – и тогда, клянусь Богом же, я отдам Боктон Святому Варфоломею. Получай! – И, бросив этот удивительный вызов, он развернулся и потопал к городским воротам.

– Господи помилуй, – произнес брат Майкл.

Осенью 1170 года в Англию начали просачиваться известия о неожиданном событии.

Через несколько дней после встречи с несчастным Силверсливзом король английский Генрих II поспешил в Нормандию, где имел беседу с опальным архиепископом Кентерберийским. И Бекет наконец помирился со своим королем – очевидно, дополнительно униженный тем, что коронация наследника прошла без него. Вскоре поползли слухи о его возвращении. Но он не появился.

Это были тревожные времена для семейства Силверсливз. В Михайлов день Пентекост не смел показать носа в Казначействе. Что означал новый поворот событий? Согласился ли король не преследовать преступных клириков или Бекет намерен их выдать? Попытки разжиться сведениями в Нормандии ни к чему не привели, никто ничего не знал. Миновал октябрь. За ним ноябрь. Наконец, в начале декабря, из Кента прилетела весть: «Он здесь».

Бекет вернулся не кротким ягненком. Он заключил мир с королем, но не с епископами, которые оскорбили архиепископа коронацией принца в его отсутствие. В считаные дни от Церкви были отлучены епископ Сарумский и Гилберт Фолиот, надменный епископ Лондонский. Английская церковь загудела. «Стало хуже, чем без него!» – протестовали оппоненты. Фолиот и его сподвижники отправили в Нормандию гонцов, чтобы уведомить Генриха о событиях в его королевстве.

Семейство Силверсливз заплатило одному, дабы держал в курсе происходящего.

После полудня 30 декабря 1170 года Пентекост Силверсливз, утепленный несколькими слоями одежды, предавался странному занятию. Он вооружился палкой и влек себя вперед, стоя на паре бычьих большеберцовых костей – навощенных и отполированных, притороченных к ногам кожаными ремешками. Так он катался на коньках.

Лондонский каток находился сразу за северной городской стеной, по ее центру. Старые русла Уолбрука, проходившие под стеной, даже сейчас, через восемь столетий после ухода римлян, были забиты мусором, из-за чего почва снаружи оставалась заболоченной. Это место называли Мурфилдс – болотными полями. Будучи трясиной летом, в зимнюю стужу оно застывало огромным естественным катком, куда приходили развлечься лондонцы. Здесь царило оживление. Кто-то даже торговал на льду жареными каштанами. Но Пентекост был далек от веселья.

Ибо гонец только что принес из Нормандии прескверные новости.

– Король намерен арестовать Бекета. Фолиот победил, – сообщил утром отец. – Плохи твои дела, ибо Фолиот не меньше Генриха ненавидит преступных клириков.

– Быть может, король уже и забыл про меня…

– Нет! Он все еще говорит о тебе. А потому, – заключил отец мрачно, – тут ничего не поделать. Тебе придется покинуть королевство под клятвой не возвращаться.

А мать ударилась в слезы.