Читаем Лютер полностью

Может быть, есть какие-нибудь особые признаки и для опознания римских католиков? «Кардиналы и вся шатия-братия из римской курии спереди — мужчины, а сзади — женщины», а «папская Церковь это Церковь блудниц и гермафродитов». Сам папа — «буйнопомешанный, фальсификатор истории, лжец, святотатец, извратитель, угнетатель императора, королей и всей Вселенной, мошенник, плут, грабитель церковных и мирских богатств. Да разве перечислишь все его преступления? Он явился на свет из чертовой задницы, а потому битком набит чертями, кощунами, враками и идолопоклонством; он враг Божий, антихрист, разрушитель христианства, церковный вор, похититель святых ключей, сутенер и содомит». Ознакомившись со столь внушительным списком, проводники Реформации, видимо, должны были испытать некоторое самоуспокоение.

Папа сказал лукавому: «Прииди, сатана! Если ты владеешь мирами кроме нашего, я хочу получить их все, а за это готов не только поклониться тебе, но и лизать тебе задницу». Что касается папских указов, то все они «скреплены печатью дьяволова дерьма, а писаны ветрами, что испускает папа-осел». А попробуй поморщиться! Папа объявил своей пастве: «Кто не поклонится моим ветрам, тот совершит смертный грех и отправится прямиком в ад!» Но вот поэт Лютер читает декреталию папы «Significasti», в которой говорится, что овцы стада Христова вверяются заботам папы, преемника святого Петра. «Я перепугался, — повествует он. — Честное слово, я решил, что начался ураган. Но это всего лишь папа-осел испортил воздух! А я-то думал, что слышу раскат грома! И как только ему не разорвало задницу и брюхо!»

Лирика начинается, когда поэт пытается выразить свои чувства в связи с происходящими событиями. «Ах, если б я был император! Я знаю, что я тогда сделал бы! Я бы связал по двое всех этих гнусных разбойников — папу, кардиналов и всю папскую шайку. Я отвел бы их за три мили от Рима, в Остию. Там, как известно, плещется водоем, именуемый Тирренским морем, воды которого чрезвычайно целительны при чуме, огорчениях и преступной святости пап, кардиналов и прочих обитателей Святого Престола. И я окунул бы их в волны и хорошенько искупал. Если же, как большинство одержимых и утративших рассудок, они проявили бы признаки водобоязни, я для большей надежности привязал бы им на шею тот самый Камень, на котором они основали свою Церковь. Сюда же повесил бы я и ключи, которыми они отпирают и запирают все, что пожелают, на земле и на небесах, — пусть-ка попробуют пошуровать ими в воде! А еще дам пастырский жезл и палицу и посмотрю, как они будут биться мордой об воду, пока не разобьют ее в кровь!» Он готов поклясться, что зрелище будет что надо, и чтобы насладиться им, «не побоялся бы прогневить и Повелителя моего Христа».

Еще один лирический отрывок посвящен самозащите. Еще бы, ведь «святая Павлина III» не позволила ему участвовать в соборе. Вот что пишет он на латыни: «От имени всех нас я обращаюсь с призывом к Святому Римскому Престолу, тому самому престолу, что проводит осмотр пап, дабы определить, кто перед ним — мужчины или женщины. Если они мужчины, пусть предъявят testes». Последнее слово, которое переводится как «свидетели», совершенно очевидно содержит намек на нечто иное. «Если же они женщины, я повторю им слова св. Павла: «Женщина! Молчи, когда приходишь в церковь!» Затем следует обращение к немецкому читателю, который, автор предчувствует это, уже покатывается со смеху: «Не смейся, читатель! Задумайся над тем, что хохот подействует на твое брюхо, как слабительная пилюля, и ты выстрелишь папе под нос, воссдавив его содержимым своей утробы!»[32] После того как папа отобрал у святого Петра ключи от райских врат, «мы можем с чистой совестью прихватить с собой в нужник папский герб, украшенный изображением этих ключей, а потом навалить на него кучу и бросить в огонь. Как только христианин увидит папский герб, он должен во имя славы Божьей плюнуть на него и забросать его грязью!»

Драматическим накалом проникнуты воображаемые диалоги поэта со своим врагом. Исчерпав запас ругательств, поэт принимается утешать папу: «Ну же, милый ослик Павел, не сердись! Не злись, любовь моя, папуля-ослик! Ослица моя ненаглядная, не дуйся! Зима нынче ранняя, на дорогах гололед, ты можешь упасть и сломать лапку. А вдруг тебя прослабит? Ведь люди засмеют! Гляди-ка, скажут, вот мерзавец! Лежит себе в дерьме и ухом не ведет!» Но папа упорствует по-прежнему. Он отвергает учение Реформатора, намеревается созвать собор и требует, чтобы люди с уважением относились к словам, которые произносят его уста. «О каких это устах ты толкуешь? — вопрошает оппонент папы. — Уж не о тех ли, что испускают ветры? А может, о тех, куда так легко льются добрые вина? А может, о тех, куда пес справляет свою нужду?»

Диалог поднимается до вершин трагизма, когда противники в прямом словесном поединке скрещивают шпаги.