Читаем Люди книги полностью

Его тон был абсолютно нейтрален и бесстрастен. Висторини часто с горечью замечал, что, хотя Арийе, как и он сам, приехал в Венецию из каких-то других мест, говорил, как урожденный венецианец на мягком городском диалекте, как все в Канареджо, городском районе — сестьере, в котором жил. А Доменико как ни старался, но так и не смог отделаться от акцента, приобретенного в детстве.

— Это даже посерьезнее, — сказал Висторини. — Такой намеренно провокационный текст привлечет внимание. Совет Десяти обрушит свой гнев на все Гетто. Ты поступишь хорошо, друг мой, если сам уладишь это дело, прежде чем им займемся мы. Ты должен закрыть эти типографии.

Иуда Арийе повернулся к священнику.

— Автор текста писал не для провокации, он просто изложил истину так, как он ее понимает. Ваши теологи отказались от логики ради доктрины, рассматривающей ту же тему. Что такое в конце концов непорочное зачатие, как не плод людских измышлений, результат стараний справиться с вульгарной реальностью человеческой физиологии? Мы, евреи, куда более трезво смотрим на такие вещи.

Висторини набрал в грудь воздуха и готов был протестовать, но Арийе предупреждающе поднял руку.

— Я не хочу тратить прекрасное утро на теологические споры. Мы с вами давно поняли, что в этом нет смысла. Оставим достоинства и недостатки этой книги. Думаю, вам нужно реалистично взглянуть на положение вашей организации в Венецианской республике. Количество дел, которые инквизитор способен довести до суда, падает из года в год. И большая часть тех, что доходят до суда, прекращаются за недостатком доказательств. Я не утверждаю, что мы вас не боимся, но боимся меньше, чем прежде. Скажу, что мои люди говорят о вашей организации: «Их яд испарился, а рецепт на приготовление нового они потеряли».

Висторини поковырял мох, росший на ближайшем камне. Как и всегда, в том, что сказал его друг, была правда. Покойный папа, Григорий XIII признавал слабость своих позиций, о которой говорил раввин: «Я папа повсюду, за исключением Венеции». Но с приходом в Рим нового папы Висторини почувствовал опасное настроение. Он не мог напрямую бросить вызов дожу и Совету десяти, однако мог сделать это через городских евреев. Даже раненый зверь способен набраться сил и броситься в последнюю атаку.

— Рабби, я надеюсь и говорю об этом абсолютно серьезно, что у вас нет желания вспоминать уроки прошлого, уроки террора и гонений. Среди вас, потомков испанских беженцев, есть еще те, кто помнит ужасные обстоятельства, из-за которых пришлось бежать сюда?

— Мы не забыли. Но там — это не здесь. Тогда — не сейчас. Испанская инквизиция была ночным кошмаром, от которого многие из нас все еще не пробудились. И все же мы люди, пришедшие с запада, понентинис, чьи предки испытали огромные лишения, мы объединились, у нас общие воспоминания. Среди нас есть голландцы, немцы, левантийцы. Разве не можем мы чувствовать себя спокойно, когда в каждом благородном семействе есть еврейская наперсница и когда дож не позволяет вашей инквизиции навязывать нам свои проповеди?

Висторини вздохнул.

— Я и сам советовал инквизитору не делать этого, — сказал он. — Говорил, что это только вызовет злобу среди ваших людей, а не научит.

Настоящей причиной было то, что он не хотел демонстрировать несовершенство собственных проповедей верующим, слышавшим Иуду Арийе.

Раввин поднялся.

— Мне пора по делам, падре.

Он поправил шляпу и задумался, не проявит ли неосторожность, высказывая свое мнение. Но решил, что священник имеет право знать о его мыслях.

— Сами знаете, ваша церковь всегда смотрела на эти вопросы не так, как мы, с того самого дня, как появился первый печатный станок. Ваша церковь не хотела, чтобы священные книги попадали в руки обычных людей. Мы придерживаемся другого мнения. Для нас книгоиздание всегда было «аводаг ха кодеш» — святая работа. Некоторые раввины даже уподобляли печатный станок алтарю. Мы называли его «писанием многими перьями» и видели в нем продолжение скрижалей Завета, данных Моисею на горе Синай. Вы, мой добрый отец, сейчас пойдете и напишете приказ сжечь эту книгу. Так требует от вас ваша церковь. Я же ничего не скажу в типографии. Этого требует от меня моя совесть. «Censura praevia» или «censura repressiva» — результат один и тот же. В любом случае книга уничтожена. Лучше уж вы закуете наш разум в оковы, чем мы сами будем вам в этом помогать.

Висторини не нашелся, что ответить, и это привело его в раздражение. Почувствовал тупую боль в виске. Они холодно простились. Иуда Арийе ушел, а священник продолжал сидеть возле канала. Раввин шел и чувствовал, как сильно колотится сердце. Не был ли он слишком откровенен? Если бы кто-то услышал их разговор, ужаснулся бы его дерзости и удивился, почему Висторини не отправил его в камеры Пьомби. Но тот, кто мог подслушать этот разговор, не знал истории, связывавшей этих двоих. Они были друзьями вот уже десять лет. Так почему же, спрашивал себя раввин, так колотится его сердце?