— А в кошерном вине протеина быть не должно. В традиционном виноделии для осветления используют яичный белок, так что там можно ожидать следы протеина. А в кошерном вине запрещено использовать продукт животного происхождения. Для осветления они традиционно используют мелкую глину.

Он нажал на две клавиши и показал второй образец.

— Вот этот выглядит, как и положено.

— Так что ты хочешь сказать? То, что они на одну и ту же страницу пролили два вида вина? Это вряд ли возможно.

— Нет, я хочу сказать, что в пятно попало что-то еще.

Он нажал еще на одну клавишу, и экран снова ожил — расцвел яркими полосками.

— Я запросил библиотеку всех спектральных снимков, которые мы делали в нашей лаборатории, поискал то, что совпадает с нашей картинкой. И вот оно. Видишь эту голубую линию? Она почти точно совпадает с зеленой линией первого образца и указывает на то, что попало на страницу и смешалось с вином, оставившим пятно на твоем пергаменте.

— Ну? — я почти орала. — Так что это?

— Эта голубая линия? — спросил он спокойно. — Это кровь.

Винные пятна

Венеция, 1609

В голове гудел серебристый, дрожащий перезвон колоколов. Казалось, звонари колотят по обнаженной внутренности черепа. В поставленной на алтарь чаше плескалось вино. Он встал коленями на пол, прижал лоб к жесткому полотну. Постоял так с минуту, сквозь алтарное покрывало проступал холод мрамора. Когда поднялся, на ткани осталось маленькое потное пятно.

Старушки погрузились в молитву и не заметили, что, встав, он слегка покачнулся. Их головы в потертых шалях были опущены. Только алтарный мальчик, с глазами, блестящими, как у тритона, недоуменно сдвинул брови. Черт бы побрал эту молодежь и их быстрые мысли. Он старался — Господь знает, как старался — сосредоточить свой мозг на Святых Дарах, но все еще ощущал слабый запах предрассветной рвоты.

Во рту пересохло. Слова прилипали к языку, словно пепел сожженного пергамента. Словно пепел при последнем сожжении книг, падавший горячим дождем. Клочок упал на сутану. Когда он поднял руку, чтоб сбросить его, заметил, что слова все еще видны, бледные, призрачные буквы на обуглившемся фоне. А затем они обернулись в пыль и улетели.

«Per ipsum», — он поднял тело над кровью Христовой и обозначил в воздухе крест. «Et cum ipso, — долой дрожь, — et in ipso» [15]. Хлеб небесный крутился над потиром, как шмель. «Est tibi Deo Patri omnipotenti, in unitat e Spiritus Sancti, omnis honor et gloria» [16]. Далее очень быстро прочел «Pater Noster», «Libera Nos», «Angus Dei» — молитвы с просьбой о спокойствии, святости и благодати — и наконец дошел до благодарения «Deo gratias». Тут он наклонил чашу и почувствовал, как кровь Христова — прохладная, вязкая, восхитительная — унесла тошноту, горечь и ужасную дрожь плоти. Повернулся, передал потир служке. Глаза мальчика, слава Богу, были закрыты, и мысли спрятаны за густыми ресницами. Священник пошел к алтарной ограде и принялся укладывать яркие белые облатки на заскорузлые языки старых прихожанок.

В ризнице после мессы Доменико Висторини снова почувствовал на себе испытующий взгляд мальчика: тот смотрел на его дрожащие руки, снимавшие епитрахиль и сражавшиеся с узлом на поясе.

— Что ты медлишь, Паоло? Сними сутану и ступай. Я видел на мессе твою бабушку. Иди же, проводи ее.

— Как пожелаете, падре.

Мальчик, как всегда, говорил с преувеличенной вежливостью. Даже слегка поклонился. Висторини порой думал, что лучше бы он ему нагрубил. Но Паоло вел себя безупречно, как в церкви, так и вне ее, не давал священнику повода для недовольства. Презрение мальчика выражалось лишь в долгих оценивающих взглядах. Вот и сейчас он пронзил его глазами и отвернулся, чтобы раздеться. Его ловкие, экономные движения были так не похожи на копошенье Висторини. Мальчик молча вышел из комнаты.

Оставшись один, Висторини открыл шкафчик с неосвященным вином. Пробка вышла из графина с мокрым, чмокающим звуком. Он облизнул губы. Холодный графин запотел. Висторини поднял его осторожно, так как руки все еще дрожали. Сделал большой глоток, еще один. Ну вот, лучше.

Он хотел было поставить пробку на место, но потом представил ожидающее его утро. Представительство папской инквизиции в Венеции не жаловали. Об этом говорили и мрачные, плохо обставленные помещения, которые дож выделил для ее членов. Висторини полагал — дож сделал это специально: надо было показать, что любимцы Рима занимают подчиненное положение в государстве, где только он и его Совет десяти принимают важные решения. В любом случае, раньше полудня выпить не удастся. Висторини снова поднял графин и сделал большой глоток, потом еще один.