Солнце садилось, когда они свернули последний раз. Лола увидела деревню, открывшуюся, словно цветок, в маленькой горной долине. Хуторянин вел с луга коров, звон колоколов сзывал людей на вечернюю молитву. Этот звук смешивался с мычанием и блеянием бредущего скота. Здесь, высоко в горах, война с ее бедами казалась невероятной.

Сериф остановил автомобиль возле низкого каменного дома. Стены белые, каждый камень соединен с другим с точностью хитро задуманной головоломки. Окна в глубоких нишах высокие и узкие, толстые ставни выкрашены в небесно-голубой цвет. В ненастье они, должно быть, надежно защищают от зимних бурь. Вокруг дома в изобилии рос синий шпорник. Над двором раскинула свои ветви шелковица. Как только автомобиль остановился, из-за блестящей листвы выглянуло с полдюжины маленьких лиц. Ветви дерева были облеплены детьми, словно птицами.

Один за другим они попрыгали на землю и окружили Серифа. Он каждому привез конфет. Из дома вышла девочка чуть постарше. Ее лицо, как и у Стелы, прикрывала паранджа. Она стала выговаривать детям.

— Но ведь к нам приехал дядя Сериф! — радостно кричали дети, и глаза девочки улыбались в просвете чадры.

— Добро пожаловать! — сказала она. — Отец еще не вернулся из мечети, но дома мой брат Муниб. Входите, пожалуйста, располагайтесь.

Муниб, юноша лет девятнадцати, сидел за столом с увеличительным стеклом в одной руке и пинцетом в другой.

Он внимательно разглядывал бабочку. Стол был усеян фрагментами крыльев.

Муниб обернулся к сестре. Он выглядел рассерженным из-за того, что нарушили его работу. Но выражение его лица изменилось, когда он увидел Серифа.

— Какая неожиданная честь!

Сериф, зная, что сын его друга страстно увлекается насекомыми, подыскал для Муниба работу. Теперь во время каникул он был ассистентом в отделе естествознания в их музее.

— Я рад, что ты продолжаешь свои занятия, несмотря на трудные времена, — сказал Сериф. — Твой отец все еще надеется, что ты когда-нибудь поступишь в университет.

— На все воля Аллаха, — ответил Муниб.

Сериф уселся на низкую кушетку под сводчатым окном. Сестра Муниба отвела Стелу и Лолу на женскую половину, а младшие дети непрерывной чередой несли туда подносы: сок, выжатый из собственного винограда, чай — в городе он стал редкостью, — свои огурцы, домашнюю выпечку.

Лола не присутствовала при разговоре, когда Сериф Камаль просил своего друга, отца Муниба, деревенского кади, спрятать Аггаду. Не видела радостного волнения, с которым кади нетерпеливо отбросил в сторону работу сына и освободил на столе место для рукописи, не видела изумления в его глазах, когда тот переворачивал страницы.

Комната купалась в теплых лучах закатного солнца. Крошечные мотыльки танцевали в умирающем свете. Вошел ребенок с подносом и чайными чашками. Сквозняк подхватил обрывок крыла бабочки и незаметно опустил на открытую страницу Аггады.

Сериф и кади отнесли книгу в библиотеку мечети. Втиснули между томами шариата на верхней полке. Никому и в голову не придет сюда заглянуть.

Поздно вечером Камали спустились с гор. Остановились за городом возле красивого дома, окруженного высокой каменной стеной. Сериф повернулся к Стеле.

— Попрощайся. Мы не можем здесь задерживаться.

Лола и Стела обнялись.

— До свидания, сестра, — сказала Стела. — Да хранит тебя Всевышний! Мы еще увидимся.

У Лолы комок подступил к горлу, она едва могла ответить. Она поцеловала макушку ребенка, подала его матери и последовала в темноту за Серифом.

Ханна

Вена, 1996

Parnassius.

От одного названия веяло величием, и ощущения у меня были соответственные, когда я вышла через ухоженный сад музея на оживленную Рингштрассе. Никогда еще я не находила в книге фрагменты бабочки. Мне не терпелось прийти к Вернеру и рассказать ему об этом.

Стипендия, выданная мне для поездки за границу после получения степени бакалавра, могла привести меня куда угодно — в Иерусалим или в Каир, что было бы разумнее. Но я приехала в Вену, потому что хотела учиться у Вернера Марии Генриха, профессора университета доктора Генриха — так, мне сказали, нужно к нему обращаться. Австрийцы, в отличие от австралийцев, настаивали на употреблении полного ученого звания со всеми степенями. Я слышала о его исследованиях традиционных технологических процессов, он лучше всех в мире определял подделки, потому что никто, кроме него, не знал столько о старинных ремеслах и материалах. Кроме того, он был лучшим знатоком еврейских рукописей, и мне показалось это удивительным для немецкого католика его поколения. Я попросилась к нему в ученицы.