Читаем Люди книги полностью

Сериф не стал посвящать их в подробности того, что произошло в тот день в музее. Он даже не собирался показывать им Аггаду. Но то, что книга находилась сейчас у него в доме, в его руках, говорило само за себя обо всех его опасениях. Он переворачивал страницы, чтобы они могли восхититься прекрасным произведением искусства, и коротко сообщил им, что это сокровище доверил ему директор музея.

Начальник Серифа был хорват, доктор Иосиф Боскович. Со стороны казалось, будто он согласен с загребским режимом усташей, однако на деле Иосиф так и остался сараевцем. Прежде чем стать музейным администратором, Боскович занимался старинными монетами. Многие в Сараево знали его, без него не обходилось ни одно культурное мероприятие, эдакий светский лев, он пользовался душистым бриолином, гладко зачесывал назад темные волосы и каждую неделю делал маникюр.

Когда Фабер обронил как-то, что хотел бы навестить музей, Боскович понял, что ходит по краю пропасти. По-немецки он говорил плохо, а потому пригласил в свой кабинет Серифа, сказав, что ему понадобится перевод. У них с Серифом было разное воспитание и разные интеллектуальные интересы. Однако и тот и другой трепетно относились к боснийской истории, им было дорого культурное разнообразие, сформировавшее прошлое их страны. Оба без слов понимали, какую угрозу представляет собой Фабер.

— Вы знаете, чего он хочет? — спросил Сериф.

— Он не сказал, но, думаю, мы можем догадаться. Мой коллега в Загребе рассказал, что в их музее уничтожили иудейскую коллекцию. Мы с вами оба знаем: то, что есть у нас, гораздо значительнее. Думаю, он хочет Аггаду.

— Иосиф, мы не можем ее отдать. Он ее уничтожит так же, как его люди уничтожили все в городе, что связано с евреями.

— Сериф, дружище, ну а какой у нас выбор? Может, он ее и не уничтожит. Я слышал, что Гитлер планирует создать музей потерянной нации. Он хочет выставить там самые ценные еврейские экспонаты, после того как исчезнет сам народ…

Сериф хлопнул по спинке стула, стоявшего перед ним:

— Настанет ли когда-нибудь конец этому беззаконию?

— Тсс…

Боскович поднял обе руки, успокаивая коллегу. И сам понизил голос до шепота:

— В прошлом месяце в Загребе шутили по этому поводу. Они назвали это «Judenforschung ohne Juden» — «Изучение иудаизма без евреев».

Боскович вышел из-за стола и положил руку на плечо Серифу:

— Пытаясь спрятать эту книгу, вы подвергнете свою жизнь риску.

Сериф посмотрел на него очень серьезно:

— Ну а какой у меня выбор? Ведь я — хранитель. Неужели эта книга прожила пятьсот лет, чтобы погибнуть от моего молчаливого попустительства? Если вы, мой друг, думаете, что я позволю этому случиться, то вы меня не знаете.

— Делайте то, что считаете нужным. Но только побыстрее, прошу вас.

Сериф вернулся в библиотеку. Дрожащими руками вынул коробку с наклеенным на нее ярлыком на немецком: «Архивы семьи Капетанович. Турецкие документы». Поднял старые турецкие земельные документы. Под ними лежало несколько еврейских рукописей. Выбрал самую маленькую и засунул за ремень брюк. Надел пиджак — хорошо, выпуклости не видно. Вернулся к турецким документам, заново запечатал коробку.

Фабер был худ и невысок. Говорил тихо, чуть ли не шепотом, так что людям приходилось прислушиваться.

Глаза холодные, зеленые, кожа бледная, полупрозрачная, как у рыбы.

Иосиф сделал карьеру администратора во многом благодаря светским манерам и умению очаровывать, нередко не гнушаясь лестью. Когда он поприветствовал генерала, никто бы и не подумал, что директора прошиб холодный пот. Он извинился за плохой немецкий и даже переусердствовал в этом. В этот момент в дверях появился Сериф, и Иосиф его представил:

— Мой коллега — настоящий полиглот. Мне перед ним стыдно.

Сериф приблизился к генералу, протянул руку. Рука Фабера оказалась неожиданно мягкой и вялой. Сериф почувствовал, как рукопись слегка сдвинулась на талии.

Фабер не указал цели своего визита. В неловком молчании Иосиф предложил ему осмотреть коллекции. Они шли по залам, и Сериф рассказывал о различных экспонатах. Фабер, следуя за ним, похлопывал черными кожаными перчатками по бледной белой ладони и не говорил ни слова.

Вошли в библиотеку. Фабер кивнул и впервые заговорил:

— Позвольте мне посмотреть еврейские рукописи и инкунабулы.

Едва заметно вздрогнув, Сериф снял с полок несколько книг и положил их на длинном столе. Там был математический текст Элиа Мизрахи, редкое издание еврейско-арабско-латинского словаря, опубликованного в Неаполе в 1488 году, Талмуд, напечатанный в Венеции.

Бледные руки Фабера оглаживали каждый томик. Он осторожно переворачивал страницы. Всматривался в выцветшие чернила на тонких листах пергамента, и в глазах его вспыхивала алчность. Сериф заметил, что зрачки немца расширялись, будто его обуревало вожделение. Сериф отвернулся. Он испытывал отвращение, словно являлся свидетелем порнографической сцены. Наконец Фабер закрыл венецианский Талмуд и поднял глаза, в них застыл вопрос.

— А теперь, будьте добры, Аггаду.

Сериф почувствовал, как по шее потекла струйка пота. Он поднял руки ладонями вверх и пожал плечами: