Грохочущий лифт вознес Галину на пятый этаж ее дома. Она открыла тяжелую железную дверь лифта со сварными решетками, затянутыми стальной сеткой, и первый раз в жизни увидела, как эта дверь, окрашенная в серый цвет, напоминает что-то страшно безысходное, тюремно-казарменное, находящееся в пяти метрах от ее квартиры, как вечное напоминание – «знак беды», символ постоянной опасности, который никогда не даст ей расслабиться, не даст возможности простой беззаботной жизни.

У дверей квартиры на легендарном тюфяке сидели тетушки со спящим Толиком на руках. Они смотрели на свою племянницу, как будто та вернулась с того света.

Галя была в гриме и в сценическом платье. Ночную рубашку и плащ, в которых ее увезли, она держала в руках.

– Вы почему здесь? Почему не дома? – устало спросила она.

– Боимся, – ответила тетя Наталья. Она опасалась спросить, но все-таки не выдержала: – Тебя допрашивали?

– Нет. Сталинскую премию дали, – так же устало ответила Галина. – Второй степени.

Дома она набрала полную ванну воды с дорогой немецкой пеной, сбросила на пол театральное платье и медленно погрузилась в нестерпимо горячую воду.

– Ну ты даешь! – восхищенно приветствовал друга Михаил. – Смотри! – он протянул Туманову гранки утреннего выпуска.

На первой странице под заголовком «Сталинские премии присуждены!» была помещена фотография, сделанная в тот момент, когда Сталин объявлял Ковровой и ему, Туманову, свое решение.

– Теперь тебе сам черт не брат! – тараторил восхищенный Миша. – Шутка ли! Чуть ли не первая пьеса – и вот, пожалуйста… Сталинская премия… – он заглянул в гранки, – третьей степени! Там же и деньги немалые полагаются! Комнату отремонтируем! Я новую «лейку»[57] присмотрел с просветленной оптикой. А на остаток можно в Крым поехать! – размечтался Миша. – Ты чего такой невеселый? – удивился он, разглядев наконец лицо Туманова.

– Подожди! – Туманов снял пиджак, сел за письменный стол и начал быстро заполнять строками листы бумаги.

– Ты чего пишешь? – заглянул ему через плечо Михаил. – Стихи?

Туманов не отвечал.

– Ей? – удивился Миша.

Туманов опять не ответил.

– Маньяк, – тяжело вздохнул друг.

<p>Глава 5</p><p>О том, что нетерпение порождено ожиданием</p>

Официально это место называлось «парикмахерская номер четыре Главмосбыткомбината при Мосгорисполкоме»[58]. А на самом деле это был единственный в то время в Москве, да и, наверное, во всей стране косметический салон, оборудованный американскими фенами для укладок, французскими креслами с пневматическими подъемниками и германской сантехникой.

Только здесь были в наличии никому не ведомые шампуни, кремы и краски для волос, в то время как по всей стране царила древняя хна.

Только здесь делали прически по последним номерам специальных парижских и венских журналов.

Это был салон, услугами которого пользовались по специальным направлениям жены партийных функционеров, высшего состава РККА, народных комиссаров и их заместителей, известные актрисы кино и театра. Мастерами в этом салоне были в основном люди пожилые, приобретшие высочайшую квалификацию еще до революции и ежедневно докладывавшие в соответствующие органы все, что они услышали от своих клиентов за день. Потому болтать в салоне не рекомендовалось. Но женщины в такого рода заведениях расслабляются настолько, что становятся совершенно беззащитными.

Располагался салон на первом этаже гостиницы «Метрополь».

– Будем делать «коку»[59]? – спросил, задумчиво рассматривая голову сидящей перед ним в кресле красивой блондинки, пожилой мастер-еврей с крашенными хной остатками волос.

– А сколько она держаться будет, Лазарь Семенович? – озаботилась блондинка. – Мы с мужем послезавтра в Германию уезжаем. В Берлин.

– Надолго? – спросил Лазарь Семенович.

– На десять дней, – делано вздохнула блондинка.

– На десять дней хватит, – пообещал Лазарь Семенович. – Главное, Лидочка, очень осторожно спите. Почти сидя. И обязательно в сетке.

– Сидя? – расстроилась Лидочка. – Ой, не знаю! Трудно будет!

– Ну, полулежа, – разрешил Лазарь Семенович. – Подушками обкладывайтесь с двух сторон. Ну что ж, приступим?

– Подождите, Лазарь Семенович, – воспротивилась блондинка. – Я неожиданно подумала, вдруг «кока» уже не модно. Устарела. И я буду выглядеть в Берлине как отсталая?

– Не будете, Лидочка, – успокоил Лазарь Семенович. – Я неделю назад «коку» делал супруге шведского посланника.

– Ну, раз так – давайте! – согласилась Лидочка.

Лазарь Семенович приступил к подготовительным работам.

– Извините, Валерия Геннадьевна, я вас прервала, – обратилась Лидочка к своей соседке, на голове которой уже подходило к концу сооружение такой же многосложной прически.

– А Сталину давно докладывали о ее похождениях. У нее даже с испанцем роман был! – продолжала рассказ Валерия Геннадьевна, худая брюнетка с красивым и злым лицом.

– С испанцем! – восхитилась Лидочка.

– С кем? – высунула голову из-под колпака фена еще одна посетительница.

– С испанцем! – повторила за рассказчицу Лидочка.

– Господи боже мой! – ужаснулась женщина под феном. – Где же она испанца-то нашла?