О ходоках к Ленину написано много. Но часто авторы рассказов останавливаются исключительно на ленинской доброте, на его внимании к людям, заботливости о них… Меня всегда это изумляет: да разве пошел бы мужик за тысячу верст в Кремль только для того, чтобы быть обласканным вождем? Нет, вчитываясь в мемуарную литературу, я все больше и больше убеждаюсь: Ленину эти встречи и разговоры нужны были не меньше, чем им. Потому и шли через всю Россию к Ленину в Кремль, что чувствовали: не только Ленин им нужен, но и они нужны ему.

Вот почему мне показалось очень интересным решение драматургом сцены разговора Ленина с мужиками. Характерна уже завязка сцены: не сами мужики пришли к Ленину с какими-то просьбами, а Ленин пригласил к себе мужиков посоветоваться с ними, проверить кое-какие свои мысли. И вот в обстоятельной беседе с мужиками Ленин услышал, что «сцепить надо крестьянина с рабочим» (бедняк), что вместо разверстки надо ввести «твердую подать» (середняк), что «торговлишку бы… открыли» (кулак)…[66]

И, зарядившись от мужиков мнением крестьянских масс, Ильич еще более уверенно вступил в борьбу за новую экономическую политику. А какие бои пришлось ему при этом выдержать! Вот работник Наркомзема, человек, до конца преданный идее коммунизма, предлагает: «На мой взгляд, единственный выход из кризиса – туже и еще раз туже завинтить пресс государственного регулирования… взять мужика в такие тиски, чтобы не вырвался». На что Ленин замечает: «Вы – пресс завинчивать, Троцкий – гайки… Какое-то слесарное мышление… А не боитесь, что сорвем резьбу?»[67]

Нет, Ленин твердо и решительно проводит в жизнь идеи новой экономической политики, он знает, что народ – на его стороне.

А тут, когда Ленин тяжело заболел, его связи с народом оборвались. Нет сомнения, что это обстоятельство тоже усилило трагизм тех тяжелых трех месяцев. Кстати, незадолго до декабрьского приступа болезни Рыков внес предложение, чтобы личный прием посетителей Лениным происходил по предварительному отбору. А 13 декабря, уже после приступа, но еще тогда, когда Ильич надеялся на выздоровление и на полное возвращение к работе, он пишет письмо Каменеву, Рыкову, Цюрупе, в котором читаем: «Должен только сказать, что с практическим добавлением Рыкова я не согласен в корне, выдвигаю против него прямо обратное – о полной свободе, неограниченности и даже расширении приемов» (т. 45, с. 331). Чувствуете, как дорожил Ильич контактами с народом!

Драматург это почувствовал и понял, что если в пьесе лишить Ильича и этой отдушины, то мрачность атмосферы перейдет все допустимые эстетические границы. Ведь в те три месяца Ленин действительно был лишен возможности говорить с народом. Но памятью он конечно же не раз возвращался то к одному, то к другому разговору.

Народ был для Ильича, как земля для Антея. И это окрашивало в оптимистические тона самые трагические моменты его жизни:

С этой точки зрения пьеса Михаила Шатрова есть не просто трагедия, а – я не побоюсь известной аналогии – оптимистическая трагедия!

«Читайте самого Ленина!»

…Еще раз заглядываю в последние строки пьесы: «Но вот ободряющая улыбка тронула его губы… Запомним его таким»[68]. «Ободряющая улыбка» – это просто замечательно. Мы, сегодняшние, такие разные и такие неидеальные… Спорим о политике, экономике, о смысле жизни и о мещанстве… Воюем с бюрократами и алкоголиками, взяточниками… Совершаем компромиссы и компромиссики, говорим, что ради дела, а бывает – ради себя. Перестраиваемся. Подстраиваемся. Любим побивать друг друга цитатами из Ленина.

Но нет-нет, а и задумаемся: а что сказал бы о нас Владимир Ильич? Небось, в ужасе отшатнулся бы.. Да нет, нет, конечно. Никто, как Ильич, не понимал, что ни для социализма, ни тем более для коммунизма никто нам не вырастит в парниках правильных, идеальных людей. Он не отчаивался, когда видел, что люди не так хороши, как им хотелось бы. Он знал, верил, что только по дороге к великой цели и можно стать лучше. И потому он так настойчиво звал нас идти по этой дороге. Именно этот призыв драматург сделал последними словами Ильича в пьесе:

Эти слова прямо обращены в зрительный зал. И сегодня Ильич снова и снова отдавал бы нам свое сердце, зовя нас идти дальше по этой дороге. И он верил в нас: вспомним его прощальную ободряющую улыбку…

Но, читая пьесы, смотря спектакли, не будем все же забывать, что главный источник ленинских мыслей и чувств – в тех самых 55 томах. «Осторожные люди» редко снимают их с полок, да и то по обязанности. Неуютно чувствуют они себя под лучами горящего сердца Ильича.