Нам сегодня нетрудно понять, что тогда, в семнадцатом, многие желали бы, чтобы Ленин и большевики положились «на авось». Понятна и запоздалая злоба современных идеологов буржуазии, что Ленин не положился-таки «на авось»! Изменить прошлое никому не дано, что ж, думают, давайте хоть исказим это прошлое. Может быть, кто-то и попадется на удочку и, испугавшись обвинений в волюнтаризме, и сегодня решит положиться «на авось».

Ну вот, поверили мы алгеброй гармонию и убедились, что нигде ни одного диссонанса. Все – по науке, все – с учетом действительности. Диссонансы были в жизни, но жизнь, как известно, шире любой науки, любой теории.

У композитора 12 нот. У природы – миллионы звуков. И все же композитор, создавая симфонию, с помощью 12 нот дает нам возможность услышать и дыхание природы, и биение человеческого сердца, и глубину мысли.

У политика – обществоведческая теория. Волюнтарист или вообще не считается с теорией, или подгоняет под нее «неудобные» факты жизни. Марксист подходит к жизни диалектически, и если жизнь дает новые факты, он осмысливает их с помощью теории, а если надо, то развивает теорию дальше.

И еще одно «маленькое» отличие: у волюнтаристов – доктрины, живущие недолго, сменяющиеся часто и без глубоких внутренних причин. У марксистов – теория, живущая уже полтора века, развивающаяся и обновляющаяся по мере развития общества.

Здесь можно было бы поставить и точку. Но произошло незапланированное. Знаете, есть такая присказка: объяснял, объяснял, пока наконец сам не понял. Вот так и я: вчитывалась, вчитывалась в 34-й том, старалась зажечь вас тем, что было понятно самой, как вдруг увидела и для себя нечто совсем неожиданное, удивительное. Вот это мое открытие и станет последним в разговоре о 34-м томе. Заголовком к последней части этой главки я возьму слова из той же оды «К радости», но смысл этих слов проявится несколько позже.

«Обнимитесь, миллионы!»

Итак, пока я в третий раз штудировала 34-й том и с математической въедливостью докапывалась до теоретического фундамента Октября, эмоции все же не молчали совсем. Да это, наверное, и невозможно: очень уж яркий, насыщенный и мыслями, и чувствами кусок истории зажат в обложке 34-го тома. Но знаете, как иногда бывает при слушании серьезной музыки: чем больше ее слушаешь, тем больше в нее влюбляешься и тем больше нового, не замеченного ранее, для себя открываешь.

Тридцать четвертый том захватил меня сразу, с первого же чтения. Но далеко не все мелодии были услышаны. Когда я читала первый, второй раз, я только слышала музыку революции, ощущала поступь грядущего Октября, проникалась логикой неизбежности вооруженного восстания. Порой я себе казалась босоногим мальчишкой, бегущим за марширующим взводом военных, только я-то бежала, изо всех сил стараясь не отстать, рядом с шагающей… историей! И, заражаясь от Ильича его оптимизмом, так хотела помочь ему доказать всем, убедить каждого в неизбежности вооруженной схватки с контрреволюцией!

Но вот теперь, когда попробовала читать спокойно, когда стала вглядываться уже не в страницы и даже не в строчки, а и в отдельные слова, вдруг до слуха моего стала доходить какая-то новая нота, которая настойчиво выбивалась из всей партитуры. Сначала я подумала, что ослышалась, но нота повторялась периодически, и становилось ясно, что это уже не случайный звук, это – что-то важное, закономерное…

Что же это была за нота? Чем же она меня так удивила? А вот представьте себе: в том же самом томе, который весь пылает заревом Октября, который чуть ли не каждой страницей зовет к вооруженному восстанию, – в этом же томе зазвучала нота: а хорошо бы – без восстания! Да как же это? И куда же в это время смотрела муза по имени Революция?

Нет, Ильич конечно же не предавал свою музу, он продолжал горячо и преданно любить революцию. Но что такое революция? Разве это непременно стрельба, резня, братоубийство, потоки крови? Марксизм учит, что главный вопрос революции – это вопрос о власти. Но разве вооруженное восстание – единственный способ взятия власти? Нет, марксизм вовсе не исключает возможности мирного взятия власти, более того, марксисты именно предпочитают мирный путь, если, конечно, история дает возможность выбора. Разумеется, не жертвуя при этом идеей самой революции, иначе это были бы уже и не марксисты, а либералы, реформисты и т.д.

В 1917 году в России сложилась редкая историческая ситуация. Вот как ее характеризует Ленин: «Мирное развитие какой бы то ни было революции вообще вещь чрезвычайно редкая и трудная, ибо революция есть наибольшее обострение самых острых классовых противоречий, но в крестьянской стране, когда союз пролетариата и крестьянства может дать измученным несправедливейшей и преступнейшей войной массам мир, а крестьянству всю землю, – в такой стране, в такой исключительный исторический момент мирное развитие революции при переходе всей власти к Советам возможно и вероятно» (т. 34, с. 222 – 223).