Читаем Лисы (ЛП) полностью

Драгоценно то, как оно раскрывает меня. Я не думаю ни о Дашиэле, ни о Кукольнике, ни об акулах, я не думаю ни о чем, кроме своих рук на инструменте и рта, и устремленного на меня взгляда Мики.

В конце концов, мы проникаем из-за кулис в зрительный зал. Первое выступление мы пропустили, и в зале, пока сцена готовится для второго, наступило затишье. Мики объясняет какой-то женщине с планшеткой и бейджиком, что нам срочно нужно сесть с нашим оркестром. Она заглядывает в свой список и говорит, что они сидят с другой стороны сцены, поэтому нам надо вернуться и сделать круг, на что Мики с по-настоящему высокомерным видом вздергивает подбородок и тянет с глубоким акцентом, как заправский ковбой:

– Уважаемая, мой папа выкупил все места в первом ряду, и я обещал, что посижу вместе с ним перед тем, как пойду повидаться с друзьями. Я проверю, известно ли ему ваше имя.

Я не уверен, чем это было – обещанием или угрозой, и женщина с планшеткой, судя по лицу, испытывает те же сомнения. Но в итоге она вздыхает, словно сейчас ей некогда с нами возиться, и взмахом руки пропускает нас. Мики заговорщицки усмехается мне, берет меня за руку, и мы принимаемся искать в темноте пустые места.

***

После концерта я остаюсь в состоянии изумления. Уже все закончилось, загорелся свет, и люди начали пробираться к дверям, а я все продолжаю сидеть, глядя на сцену и ощущая, как пространство вокруг становится пустым и огромным. Слишком тихим после такого невероятного звука.

– Тебе понравилось? – спрашивает Мики, опуская голову мне на плечо.

Я киваю и, слишком переполненный эмоциями, чтобы заговорить, сжимаю его ладонь.

Ко времени, когда мы начинаем идти к двери, большинство людей из зрительного зала уже ушли. В фойе, впрочем, по-прежнему людно. Я не люблю толкучку, и Мики, не говоря ни слова, уводит меня к служебному выходу той же дорогой, которой мы шли. Там тоже шумно и много людей, однако спокойнее, потому что все в основном убирают свои инструменты и общаются вместо того, чтобы прорываться к дверям.

Меня тянет обнять его, погладить по спине, коснуться его – за то, как хорошо он меня понимает. Может, я так и сделаю, когда мы выберемся отсюда. Может, если представить себя кем-то особенным, кем-то, кто по-настоящему его привлекает, то ко мне придет смелость.

– Доминик! – вдруг кричит чей-то голос.

Все замолкают и начинают озираться по сторонам, потому что крик пропитан настоящим отчаянием.

Рука Мики стискивает мою, и он начинает идти быстрее.

– Доминик!

Я останавливаюсь, пытаясь понять, кто кричит. Без причины люди так не кричат. Мики тянет меня за собой, и я вытаскиваю из его хватки ладонь, но взять его за руку и задержать на минуту не получается, потому что меня всего словно парализует при виде человека, который пробирается к нам сквозь толпу. Когда я оглядываюсь, Мики за спиной уже нет – он убегает, ныряя и выныривая из толпы, с такой скоростью, словно его жизни угрожает опасность, а потом, ни разу даже не оглянувшись, исчезает за поворотом.

В смятении я устремляюсь было за ним, но не успеваю сделать и пары шагов, как кто-то с силой хватает меня за больное плечо. Я вскрикиваю от боли, пробую вывернуться, но в итоге спотыкаюсь и неуклюже шлепаюсь на пол. Пытаюсь встать, и кто-то снова ловит меня за руку, видимо, пытаясь помочь, но вместо помощи он только причиняет мне боль.

– Пожалуйста, не трогай меня, – прошу я придушенно, жалея, что больше нельзя спрятаться за завесой волос. – Больно.

– Извини. Извини.

Моргая, я смотрю на человека перед собой и гадаю, что у меня с глазами и не ударился ли я головой. Мики – только ровнее подстриженный, покрупней сложенный, с более округлым лицом и каким-то образом более мужественный – выглядит обеспокоенным и встревоженным. Но не по-злому. А так, словно его сердце разлетелось на мельчайшие части.

Все смотрят на нас. Мики-Который-Не-Мики вытирает глаза рукавом и говорит с очень тяжелым американским акцентом:

– Ты был с Домиником, ведь так? Пожалуйста, только не ври, мне просто надо узнать.

Я все еще слишком шокирован, чтобы хоть как-то отреагировать. Доминик?

Он оглядывается на людей, которые наблюдают за нами.

– Здесь слишком много народу. Давай куда-нибудь отойдем.

Вот так я и оказываюсь в туалете Альберт-холла с Бенджамином да Сильвой, известным кларнетистом и сыном техасского нефтепромышленника, старший брат которого по имени Доминик пропал и предположительно находится в Лондоне.

Пока он изливает мне душу, я просто смотрю на него и молчу.

Сначала из-за того, в основном, что я до крайности ошарашен. Он словно выстрелил мне между глаз сверхмощным шоковым лучом слов.

– Я увидел его с тобой, – шепчет он.

Вид у него такой, словно он вот-вот опять начнет плакать, и мне его по-настоящему жаль. Я не выношу людских слез. Я не хочу, чтоб он плакал – он слишком похож на Мики. Но вот, что странно: несмотря на их внешнее сходство, мое сердце, когда я смотрю на него, не ускоряется, будто от укола адреналина. Он не сияет, как Мики. Наверное, никто не сияет, как он.