и за то, что во имя Твое мы творим,

Тешекюр эдерим! Тешекюр эдерим!

<p>В земные страсти вовлеченный…</p>

В земные страсти вовлеченный,

я знаю, что из тьмы на свет

шагнет однажды ангел черный

и крикнет, что спасенья нет.

Но, простодушный и несмелый,

прекрасный, как благая весть,

идущий следом ангел белый

прошепчет, что надежда есть.

<p>Нянька</p>

Акулина Ивановна, нянька моя дорогая,

в закуточке у кухни сидела, чаек попивая,

выпевая молитвы без слов золотым голоском,

словно жаворонок над зеленым еще колоском.

Акулина Ивановна, около храма Спасителя

ты меня наставляла, на тоненьких ножках просителя,

а потом я и душу сжигал, и дороги месил…

Не нато, знать, надеялся и не о том, знать, просил.

Подолинам, по взгорьям толпою текло человечество.

Слева – поле и лес, справа – слезы, любовь и отечество,

посередке лежали холодные руки судьбы,

и две ножки еще не устали от долгой ходьбы.

Ах, наверно, не зря распалялся небесною властью

твой российский костер над моею грузинскою страстью,

узловатые руки сплетались теплей и добрей,

как молитва твоя над армянскою скорбью моей.

Акулина Ивановна, всё мне из бед наших помнится.

Оттого-то и совесть моя трепетанием полнится,

оттого-то и сердце мое перебои дает,

и не только когда соловей за окошком поет.

Акулина Ивановна, нянька моя дорогая,

всё, что мы потеряли, пусть вспых нет еще, догорая,

всё, что мы натворили, и всё, что еще сотворим, —

словно утренний дым над тамбовским надгробьем твоим.

<p>Прощайте, стихи, ваши строки и ваши намеки и струны…</p>

Прощайте, стихи, ваши строки и ваши намеки и струны,

и ваши вулканы погасли, и, видимо, пробил тот час…

И вот по капризу природы, по тайному знаку фортуны

решается эта загадка: кто будет услышан из вас.

Когда вы так странно рождались, как будто входили без спроса,

как будто с блаженной улыбкой с господского ели стола,

вам всё удавалось отменно, и были наглы вы, апроза

была, словно нищенка, нема и словно подачки ждала.

Но вот, словно молнии, стрелы в глазах неподвижных проснулись,

но вспыхнули, зарозовели неюные щеки ее.

И тотчас гусиные перья шершавой бумаги коснулись,

и тотчас ушли, не прощаясь, и быт, и беда, и вранье.

А там уж как Бог пожелает, а там уж как время захочет,

а там, что подскажет природа, а там, что позволят грехи…

Покуда шершавой бумаги хоть капля слезы не омочит,

кто знает – что проза такое? Кто знает, что значит стихи?

<p>Красный клен</p>

Красный клен, мое почтение!

Добрый день, вермонтский друг!

Азбуки твоей прочтение

занимает мой досуг.

Каждый лист твой что-то важное

говорит ученику

в это жаркое и влажное

время года на веку.

Здесь из норвичского скверика

открывается глазам

первозданная Америка,

та, что знал по «голосам».

Здесь, как грамота охранная,

выдана на сорок дней

жизнь короткая и странная

мне и женщине моей.

Красный клен, в твоей обители

нет скорбящих никого.

Разгляди средь всех и выдели

матерь сына моего.

Красный клен, рукой божественной,

захиревшей на Руси,

приголубь нас с этой женщиной,

защити нас и спаси.

<p>Париж для того, чтоб ходить по нему…</p>

Париж для того, чтоб ходить по нему,

глазеть на него, изумляться,

грозящему бездной концу своему

не верить и жить не бояться.

Он благоуханием так умащен,

таким он мне весь достается,

как будто я понят уже и прощен,

и праздновать лишь остается.

Париж для того, чтоб, забыв хоть на час

борения крови и классов,

войти мимоходом в кафе «Монпарнас»,

где ждет меня Вика Некрасов.

<p>Сладкое бремя, глядишь, обернется копейкою…</p>

Рахели

Сладкое бремя, глядишь, обернется копейкою:

кровью и порохом пахнет от близких границ.

Смуглая сабра с оружием, с тоненькой шейкою

юной хозяйкой глядит из-под черных ресниц.

Как ты стоишь… как приклада рукою касаешься!

В темно-зеленую курточку облачена…

Знать, не спроста предо мною возникли, хозяюшка,

те фронтовые, иные, мои времена.

Может быть, наша судьба, как расхожие денежки,

что на ладонях чужих обреченно дрожат…

Вот и кричу невпопад: до свидания, девочки!

Выбора нет! Постарайтесь вернуться назад!..

<p>Подмосковная фантазия</p>

В. Астафьеву

Ворон над Переделкином черную глотку рвет.

Он как персонаж из песни над головой кружится.

Я клювом назвать не осмеливаюсь его вдохновенный рот,

складками обрамленный скорбными, как у провидца.

И видя глаз прозорливый, и слушая речи его,

исполненные предчувствий, отчаяния и желчи,

я птицей назвать не осмеливаюсь крылатое существо —

как будто оно обвиняет, а мне оправдаться нечем.

Когда бы я был поэтом – я бы нашел слова

точные и единственные, не мучаясь, не морочась,

соответствующие склонностям этого существа

и скромным моим представлениям о силе его пророчеств.

Но я всего стихотворец: так создан и так живу,

в пристрастии к строчке и рифме, в безумии этом нелепом,

и вижу крылья, присущие этому существу,

но не пойму души его, ниспосланной ему небом.

Я выгляжу праздным и временным в застывших его глазах,

когда он белое облако рассекает крылом небрежным.

Я царствую здесь, в малиннике, он царствует внебесах,

и в это мегопреимущество передо мною, грешным.

Ворон над Переделкином черную глотку рвет,

что-то он всё пророчит мне будто бы ненароком,

и, судя по интонациям, он знает всё наперед…