Может, и не станешь победителем,

но зато умрешь как человек.

<p>Ах, что-то мне не верится, что я, брат, воевал…</p>

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, воевал.

А может, это школьник меня нарисовал:

я ручками размахиваю, я ножками сучу,

и уцелеть рассчитываю, и победить хочу.

Ах, что-то мне не верится, что я, брат, убивал.

А может, просто вечером в кино я побывал?

И не хватал оружия, чужую жизнь круша,

и руки мои чистые, и праведна душа.

Ах, что-то мне не верится, что я не пал в бою.

А может быть, подстреленный, давно живу в раю,

и кущи там, и рощи там, и кудри по плечам…

А эта жизнь прекрасная лишь снится по ночам.

<p>На странную музыку сумрак горазд…</p>

И. Бродскому

На странную музыку сумрак горазд,

как будто природа пристанище ищет:

то голое дерево голос подаст,

то почва вздохнет, а то ветер просвищет.

Всё злей эти звуки, чем ближе к зиме

и чем откровеннее горечь и полночь.

Там дальние кто-то страдают во тьме

за дверью глухой, призывая на помощь.

Там чьей-то слезой затуманенный взор,

которого ветви уже не упрячут…

И дверь распахну я и брошусь во двор:

а это в дому моем стонут и плачут.

<p>Я вам описываю жизнь свою, и больше никакую…</p>

Б. Чичибабину

Я вам описываю жизнь свою, и больше никакую.

Я вам описываю жизнь свою, и только лишь свою.

Как имя вижу этот свет, как я люблю и протестую,

всю подноготную живую у этой жизни на краю.

И с краюшка того бытья, с последней той ступеньки шаткой,

из позднего того окошка, и зазывая и маня,

мне представляется она такой бескрайнею и сладкой,

как будто дальняя дорога опять открылась для меня.

Как будто это для меня: березы белой лист багряный,

рябины красной лист узорный и дуба черная кора,

и по капризу моему клубится утренник туманный,

по прихоти моей счастливой стоит сентябрьская пора.

<p>Взяться за руки не я ли призывал вас, господа?..</p>

Взяться за руки не я ли призывал вас, господа?

Отчего же вы не вслушались в слова мои, когда

кто-то властный наши души друг от друга уводил?

Чем же я вам не потрафил? Чем я вам не угодил?

Ваши взоры, словно пушки, на меня наведены,

словно я вам что-то должен… Мы друг другу недолжны.

Что мы есть? Всего лишь крохи в мутном море бытия.

Всё, что рядом, тем дороже, чем короче жизнь моя.

Не сужу о вас с пристрастьем, не рыдаю, не ору,

со спокойным вдохновеньем в руки тросточку беру

и на гордых тонких ножках семеню в святую даль.

Видно, всё должно распасться. Распадайся же… Ажаль.

<p>Арбата больше нет: растаял словно свеченька…</p>

Арбата больше нет: растаял словно свеченька,

весь вытек, будто реченька; осталась только Сретенка.

Сретенка, Сретенка, ты хоть не спеши:

надо, чтоб хоть что-нибудь осталось для души!

<p>Мне не нравится мой силуэт…</p>

Мне не нравится мой силуэт:

невпопад как-то скомкан и скроен.

А ведь мальчик был ладен и строен…

И надежды на лучшее нет.

Поистерся мой старый пиджак,

но уже не зову я портного:

перекройки не выдержать снова —

доплетусь до финала и так.

Но тогда почему, почему

по капризу какому такому

ничего не прощаю другому

и перчатку швыряю ему?

Покосился мой храм на крови,

впрочем, так же, как прочие стройки.

Новогодняя ель – на помойке.

Ни надежд, ни судьбы, ни любви…

Но тогда отчего, отчего

рву листы и бумагу мараю?

Не сгорел – только всё догораю

и молчанья боюсь своего?

<p>К старости косточки стали болеть…</p>

К старости косточки стали болеть,

старая рана нет-нет и заноет.

Стоило ли воскресать и гореть?

Всё, что исхожено, что оно стоит?

Вон ведь какая прогорклая мгла!

Лето кончается. Лета уж близко.

Мама меня от беды берегла,

Бога просила о том, атеистка,

карагандинской фортуны своей

лик, искореженный злом, проклиная…

Что там за проволокой? Соловей,

смолкший давно, да отчизна больная.

Всё, что мерещилось, в прах сожжено.

Так, лишь какая-то малость в остатке…

Вот, мой любезный, какое кино

я досмотрел на седьмом-то десятке!

«Так тебе, праведник!» – крикнет злодей.

«Вот тебе, грешничек!» – праведник кинет.

Я не прощенья прошу у людей:

что их прощение? Вспыхнет и сгинет.

Так и качаюсь на самом краю

и на свечу несгоревшую дую…

Скоро увижу я маму мою,

стройную, гордую и молодую.

<p>Японская фантазия</p>

Когда за окнами земля кружиться перестала,

тогда Япония сама глазам моим предстала,

спеша, усердствуя, молясь, и плача, и маня…

Друзья мои, себя храня, молитесь за меня.

Пойду пройдусь ночной порой на Гиндзу золотую,

костер удачи распалю, свечу обид задую.

Не зря я десять тысяч верст нащелкивал коня…

Друзья мои, себя храня, молитесь за меня.

То брызнет дождь, а то жара, ато туман, о Боже!

Судьба на всех везде одна, знакомо всё, всё то же,

как будто к дому я иду перед началом дня…

Друзья мои, себя храня, молитесь за меня.

Я так устал глядеть вперед с надеждой и опаской.

Пора уж как-нибудь остыть от трепотни арбатской.

Да, я москвич, и там мой дом, и сердце, и броня,

но между тем, себя храня, молитесь за меня.

<p>Ты, живущий вне наших сомнений и драм…</p>

Ты, живущий вне наших сомнений и драм,

расточающий благостный свет по утрам.

Ты, кому с придыханием мы говорим:

Тешекюр эдерим! Тешекюр эдерим![2]

Ты, кого за печали свои не корим

и дороги к кому в бездорожье торим,

и за то, что живем, и за то, что горим,