Читаем Лидина гарь полностью

Егор выслушал ее, но никак не мог взять в толк поначалу, чего она хочет. А когда уяснил, то высказал большое сомнение, надо ли это делать. «Как бы совсем мужика не загубить». Но в конце концов уступил настойчивым просьбам Марфы-пыки, доводы ее в чем-то показались ему обоснованными. Она действительно еще весной говорила, что после некоторого улучшения может быть ухудшение, и самое резкое. Так оно и случилось.

«А чего бы и не попробовать, вдруг хвороба-то сломится. Может, у него и впрямь огнёво, как говорит Марфа…» — решил, отчаявшись, Егор.

Рано утром, когда Селивёрст еще спал, Марфа-пыка вместе с Машей, Татьяной, женой Егора, и свояченицей Ириной Васильевной принесли тяжеленный ушат воды, полный до краев. И воды ключевой, холодной, из колодца. Внесли ушат в комнату, поставили за изголовьем Селивёрста. Тихонько, чтобы не потревожить, сняли с него одеяло. И в ту же секунду подхватили за края ушат, собрав все силы, подняли его на вытянутых руках да сверху и опрокинули весь на больного.

Селивёрст от неожиданности охнул надрывно, потом застонал глубоко, протяжно и, разом очнувшись, прытко вылетел из постели, запрыгал, заскакал, мокрый до нитки. А сам понять никак не может, что же, собственно, с ним произошло. Только увидев, как смеются жонки, тоже вдруг весело и беззаботно рассмеялся.

Его тут же переодели во все сухое и уложили в теплую постель, накрыв несколькими тулупами, на этот случай припасенными. И дня через три-четыре прояснилось лицо Селивёрста — жизнь крепко взяла верх. Он стал поправляться. А еще недели три спустя Егор завел с ним разговор об отъезде в Москву, заботливо напомнив, что хорошо бы успеть до осенней распутицы, иначе придется ждать глубокой зимы, пока речки не встанут.

— Никуда я отсюда, пожалуй, не поеду, Егорушка, — сказал тихо и совсем спокойно Селивёрст.

— Как это?! Ты что? — недоуменно поглядел на него Егор.

— Пошлялся по свету белому, помаялся, пора и честь знать… Погляди, о чем люди думают, — и протянул, вытащив из-под подушки, газету «Беднота». — Серьезно думают… — И ткнул в левый нижний угол полосы.

Терпеливо подождал, пока Егор прочитал письмо небытковских коммунаров.

— Ядрёно завернули, лекрень их возьми, — Егор удивленно покачал головой, — ядрёно…

И, будто спохватившись, спросил:

— Она, собственно, откуда у тебя?

— Да разве в том суть «откуда»? Ты по делу говори, что думаешь.

— Эко хватил, что думаешь. То ты не знаешь… Да я всей душой.

— Вот и я тоже всей душой. Ивановны, чтобы устроить это, на Алтай поехали, на свободные земли. А нам ехать так далеко не надо, у нас дома земли есть. Куда ехать, зачем?

— Ты обожди, — всполошился Егор, — а как же Наденька, сюда ее позовешь?

— Не знаю, — уклончиво ответил Селивёрст.

— Нет, тогда ты поезжай, коммуна — дело хорошее, но и без тебя может состояться. А Наденька, как же она без тебя? Опять же, и я тут виноват кругом — привез тебя в Лышегорье. Неужто все о Лиде думаешь всерьез? Брось, Селивёрст, брось, недобрую ты утеху себе нашел. Рассуди спокойно, без тяжких дум. Неужели тебе охота маяться видениями этими? Время ушло тебе не в примету. Ты не нужен ей, была вода талая, да канула в Лету, чего о ней говорить.

— Не в одной Лиде дело, Егорушка, хотя и она причина для задержки не последняя.

— Конечно, Лышегорью ты — человек нужный. Но в нас ли, лышегорцах, вся новая жизнь?! Здесь ли судьба революции нашей?! С твоим умом и сердцем — ты народу и Отечеству помощник, а мы и сами на ноги встанем. Новую жизнь надо построить там, в центре России, в сердце ее, а окраины — куда они денутся. Ты уж там подмогни общему делу. Как было на гражданской…

— А здесь, Егорушка, уж не народ и не Отечество?! Вот Маша говорит, у революции нет углов и окраин. И знаешь, она ведь, пожалуй, права. Я об этом много думал… Из бедности, нищеты и невежества надо одним махом, повсеместно подниматься, одним махом строить и перестраивать. Коммуна это может. А у революции, ты сам знаешь, все равны — нет первых и последних. Так я думаю.

— Возможно, возможно, да Наденька-то как же будет жить?! Тогда ее зови, — озабоченно и настойчиво уговаривал Егор. — Хотя она ведь долго думать не будет, тут же прикатит. Такая любовь, как у вас, на подъем легкая, — он взволнованно покачал головой, — ей-ей, прикатит. Зови тогда, зови! Раз все решил.

— Но найдет ли она утешение в глуши нашей? — возразил Селивёрст. — Найдет ли?

— А чтобы ей не найти? Вон в гражданскую — еще не в такую беду — под огнем за тобой носилась. — Егор явно нервничал, не понимал, чего же хочет Селивёрст. — Народ у нас хороший. И дело ей найдется. Больницу будем строить, она врач. Охрана здоровья — первейшее дело после учения детей. Сам говорил… — Егор недовольно глянул на Селивёрста.

— Возможно-возможно, — несколько полуотстраненно согласился Селивёрст. — Не сердись, Егорушка, есть затруднение, есть. Ведь я уж не тот, что уезжал из Москвы. Сердце мое теперь не целиком с ней, как прежде, понимаешь, не целиком. Вот оно как оказалось…