Читаем Лидина гарь полностью

— А что тебе надо расписывать, как они собрали на один двор десять тощих меринов и пять дохлых коров… Сам сообразишь. Ты идею оценил? Чуешь, как крупно мужики мыслят, а остальное мы и сами придумать можем. В таком деле умному — воля, дураку — гроб с музыкой. Люди ленинскую коммуну творят! Чуешь, куда история поворачивается. Вот дело, разве в городе такое завернешь? Не зря рабочие из города на Алтай поехали революцию творить, не зря. А у нас какой размах, разве сравнишь с Алтаем. Ой, Селивёрст, за дальний горизонт мужики глянули… ой за дальний. И мы не отстанем, лекрень его возьми.

— Ну, и лихой же ты, шуми-шуми дальше, шуметь — не работать.

Но в душе Селивёрста что-то шевельнулось, ожило, где-то в глубине души его вдруг опять затеплилась давно угасшая надежда поработать на земле товариществом, артелью, мысль близкая ему и дорогая.

И вообще-то, он, как и Тимоха, принадлежал к тому типу русских людей, ум которых вспыхивает мгновенно от нового толчка давней мысли и опять она движется свободно, вольно, легко, будто и нет перед ней никаких преград, способных поставить ее в тупик. И уж в согласии с мыслью неутомимо работает воображение. А сила воображения бывает столь велика, что способна открыть перед человеком в самой невероятной, абстрактно-фантастической мысли человеческие интересы, вполне земные, близкие, волнующие каждого. Вот и мысль Тимохи о коммуне в Лышегорье упала на благодатную почву. Тимоха знал это и неистово тормошил Селивёрста, чтобы он сейчас же поддержал его и они вместе представили во всех деталях и подробностях всю грандиозность Тимохиного замысла.

— Да ты погоди, как сразу-то? — пытался остепенить его Селивёрст.

— А как можно по-другому… Я ведь знаю, тебя может вылечить и поднять с постели стоящее дело, чуешь. Вот оно, верь ты моему слову. Только ты можешь увлечь людей, они поверят тебе и в коммуну поверят.

Знаешь, что я решил, — он торопился, будто боялся, что Селивёрст его перебьет или слушать не станет. — Через несколько дней мужики с сенокоса вернутся. Сочувствующих нашей идее я соберу у Аввакумова креста. На вечеру посидим, тришкин кафтан, от баб подальше. И все обсудим…

— А что ты баб боишься? — улыбнулся Селивёрст. — Без них в этом деле никак не обойдешься.

— Когда до дела дойдет, позовем. А пока без них?! Раззвонят и все испортят, а то и не поймут. У меня им в большой идее доверия нет, не их ума затея.

— Ладно-ладно, Тимоха, я подумаю. Дай мне побыть одному и газетку оставь. Голова у меня что-то кружится…

— Валяй, подумай, Селивёрст, подумай хорошо, — вдруг совсем жалобно попросил Тимоха и также скоро выкатился из комнаты, как появился.

Оставшись один, Селивёрст еще и еще раз внимательно прочел письмо небытковских коммунаров. «Может быть, они и правы, — размышлял он. — Ведь уж таков русский человек, что полнота жизни для него наступает не за сытным столом, нет. Ему подай что-нибудь недоступное, невероятное. Он всегда одержим безумной идеей, самой неожиданной и в чем-то, пожалуй, самой крайней. Коммуна. Отказ от всего своего, личного. Лихо. А как выскочить из нищеты? Коммуной. Разумно. Только вот ведь какая трудность…»

Селивёрст от волнения поднялся с постели и стал ходить по комнате, гулко ступая босыми ногами…

«А как быть с человеческими слабостями, дурными привычками, как одолеть пороки человеческие. Ведь соберутся коммунары вместе не только с достоинствами, а соберутся разные люди, будут среди них и просто не во всем достойные… Когда они врозь, каждый о себе заботится. Но когда они вместе, — как дети у одной матки, — коммунары… Готовы ли они к пониманию ответственности друг перед другом, к коллективному труду, совместным радостям и заботам, к жизни, когда каждому поровну все? А работать каждый будет, как сможет, как силы позволяют. Готов ли к этому вообще-то человек? А кто это может сказать? Никто. Попробуй, тогда узнаешь. Вот бы и попробовать. Легка мысль, а дело? О, до дела, пожалуй, еще далеко…»

Но целый день он думал только об этом, и чем больше думал, тем увлекательнее и живее представлялась ему жизнь коммуны, и тем ближе и дороже становилась для него сама эта человеческая идея.