Читаем Лев и Корица полностью

Люди постарше вспоминают о гибели соседей по очереди, подвергшихся внезапному нападению хищников, которые до поры до времени прятались в чащобе.

И единственное, что спасает их от погружения в отчаяние, это надежда, которая хоть и не греет, но светит, светит…

Другие рассказывают об ужасном межеумочном состоянии, которое доводит до безумия тех, кто не выдерживает ожидания на границе леса и поля. Они уже не там, но еще не здесь. Находясь одной ногой в лесу, люди видят вдали крышу здания, где выдают страх. Этот промежуток опасен и требует терпения и выдержки.

Однако не меньше сил приходится тратить на то, чтобы выдержать медленное, очень медленное движение в песках, подступающих к тому самому зданию. Люди изнывают от жары, голода, а главное – от одиночества. Здесь соседи по очереди перестают разговаривать друг с другом и даже перестают узнавать тех, с кем еще вчера могли болтать без умолку.

Одиночество обессиленных людей, пожалуй, хуже, чем незнание, которое радовало их в лесу. Люди тупо ждут, изредка передвигая ноги. В этих песках их охватывает равнодушие, а знание гнетет с такой же силой, с какой в лесу радовало незнание.

И когда, наконец, измученные ожиданием, они вступают под крышу здания, где выдают страхи, – им уже всё равно, что они получат, и тут-то до них доходит, что рай лишен не только стыда, но и всякой надежды…

* * *

Утром Полусветов позвонил дочери и договорился о встрече.

– Она живет у Пирамид – это станция метро – и будет ждать нас после семи.

– Это далеко?

– Отсюда можно даже пешком, но мы сделаем иначе. Позавтракаем, выпьем где-нибудь по дороге кофе и прогуляемся по набережной до музея Орсэ. Думаю, Орсэ займет у нас почти весь день. Оттуда поднимемся к Пирамидам…

– А ночью – в Лувр?

– Если силы останутся.

За завтраком, который принесли в номер, Корица сказала:

– Прошло всего несколько дней с нашего знакомства, а мне уж стало казаться, что мы знакомы давно. Но вчера – вчера ты меня удивил… нет – поразил…

Полусветов ждал, пережевывая бекон.

– Раньше мне казалось, что я – твоя добыча, трофей…

– Многие женщины считают себя добычей. Лаванда говорила, что она – дорогой трофей…

– Но вчера ты вдруг оказался каким-то другим…

– Другим, – повторил он.

– Как будто я стала не трофеем, который выставляют в гостиной за стеклом, а словно частью тебя… как будто что-то изменилось, и я это почувствовала… ты всегда был неутомимым, внимательным и нежным любовником, но вчера что-то прибавилось…

– Что?

– Не знаю…

– Но я с первого дня почувствовал, что ты – часть меня… изо дня в день ты становилась частью меня – той частью, которая моя необратимо… точнее выразиться не могу – я не привык к описанию собственных чувств…

– Ты же вел дневник!

– Почти сразу забросил.

– Застукал мать за чтением твоего дневника?

Он покачал головой.

– Мать была малой частью проблемы. Я с детства привык держать круговую оборону, и сломать ее оказалось труднее, чем я предполагал. Многие стены и форты рухнули, но донжон еще цел-целехонек…

– Но ты уже не готов цепляться за эти священные камни?

– Будем надеяться.

– Что ж, время у нас есть. Сколько там обещал тебе Фосфор?

– Шестьсот шестьдесят шесть лет, четыре месяца, семь дней, два часа, шестнадцать минут, четыре секунды. Но, как он оговорился, возможны случайности.

– А мне?

– Если я правильно его понял, ты останешься со мной до конца…

– Молодой и красивой?

Он кивнул.

– А ты не боишься, что мы попросту наскучим друг другу? Можно сколько угодно петь похвалу скуке, но русская тоска – непобедима. И что мы будем тогда делать?

– Кудри наклонять и плакать?

– Ну уж нет.

– Трахаться как кролики, не растить малышей и жить долго и счастливо.

– Но возможны случайности…