Тося наклонилась, провела ладонью по щеке отца, поцеловала в белый лоб. Старший Голендуха держал в зубах дюжину гвоздей. Ждал.

9

С высокого крыльца Варя видела, сквозь листву, собравшихся на кладбищенском холме. Она исчезла на миг, затем появилась в черном платке. Направилась к калитке…

Замерла, склонив голову и размышляя. Вернулась в хату. Подошла к окну, сорвала с палки занавеску. Щелкнули деревянные кольца. Бросила занавеску на пол. Потом вторую… Вечерний свет ворвался внутрь.

Через час весь пол был завален. Варя, ступая прямо по вещам, что-то поднимала, осматривала. Иную вещь складывала в сундук, а большую часть бросала под ноги. И напевала при этом довольно веселую, совершенно не созвучную печальному дню песню:

Но лицо Варюси никакого веселья или просто радости не выражало.

10

Яцко, с лопатой в руке, отправился из хаты в садок.

– Ты куда, на огороде все вскопано, – высунулась из окна жена.

– Барахло буду выкапывать.

– Ты шо? Сдурел? Время неспокойное. Хай лежит!

Он, однако, упрямо шагал вперед. Жена догнала бухгалтера за сараем.

– Шо тебе надо? Може, серед лета пальто драпово начепишь?

– Пальто ни к чему. Мне мешки нужны прорезиновые.

– У тебя ж плащ есть!

Но бухгалтер уже начал копать поросшую травой землю.

11

Тося сидела, не снимая черное. Серафима поставила перед ней тарелку.

– Поешь куцейки! Батько глядит сейчас, думает: куцейку в память мою кушает… То ему по сердцу.

Тося поднесла ложку ко рту. Иван смотрел на нее, не зная, что сказать. Любые слова утешения казались казенными и бесцветными. Он встал.

– Мне надо идти…

Уже подходя к порогу, обернулся, ощутив движение за спиной. Тося, бросив кутью, вскочила, обхватила его шею, содрогаясь от рыданий и прижимаясь губами к его щеке.

– Поплачь, Тося, поплачь, – сказала Серафима. – Надо. Если зараз не поплакать, слезы всю жизнь душить будут. Господь с вами вовеки!

Она перекрестила тесно сомкнувшуюся пару.

12

Крот дырявил пробойником металлический уголок. Глумский сделал большой заказ для ремонта гончарни. Уголки, рейки, даже легкий тавровый профиль под основания новых печей. Настоящий профиль прокатывают только на заводах. Но сообразительный Крот решил использовать рамы от бронетранспортера и полуторки, застрявшей на реке.

Глумский, полагал кузнец, отвалит хорошую сумму: что ему стоит, если денег нашли несчитано много?

На Гната, вошедшего в кузню, Крот лишь покосился: не до него было. Дурень, щурясь от дыма и яркого света в горне, поставил на пол мешок.

Олена оторвалась от мехов. Гнат замычал, захехекал. Он кланялся чаще, чем всегда. Так бывало, когда он отмечал какой-нибудь свой праздник. У дурня существовал календарь, недоступный для посторонних. Он показал Олене ставший любимой его забавой звонок. Гнат привязал к нему бечевку с гвоздем, и звонок превратился в колокольчик.

– Держи и вали! – кузнец протянул ему зелененького «шахтера».

Дурень поклонился, сунул бумажку в карман ватника. Но оставался на месте. Кузнец отложил инструменты.

– Ну, шо тебе ще надо?

Гнат, радостно мыча и смеясь, показал на мешок.

– Эй, щедрик-ведрик, щедрик-ведрик, вечер добрый, вечер добрый, – не по времени затянул он рождественскую «щедривку».

– Ну, принес, молодец, расплатились. Пошел!

Олена взяла с полки что-то завернутое в тряпицу, протянула Гнату. Тот принял дар, попятился и, радостно мыча, исчез.

– От дура, – бурчит Крот. – Ты ж свой обед отдала.

– Ну а шо ему три рубля?

– А ему хоть три рубли, хоть сотельна. Укоряешь? А чей хлеб ешь?

Он вытащил из углей раскаленный штырь, ось будущего гончарного станка, сунул в кадку. Поднялось облако пара. Сквозь пар, краем глаза, кузнец увидел, как Олена развязала мешок Гната, достала завернутый в тряпицу какой-то предмет. Отвернувшись от мужа, она сунула находку под прожженный брезентовый фартук на полице.

Крот положил штырь на верстак.

– А шо там у тебя, Олена?

– Та ерунда, Лексеич!

Крот, мрачнея, подошел к полице. Поднял фартук и развернул тряпку.

Свет горна упал на раскрашенную скрыньку – шкатулку для хранения всяких женских безделушек. В скрыньке была скважинка для ключа.

– А… из Лесу? Твоей Варьке? Понятно, откудова ее цацки. Ключ иде?

– Прокоп Олексеич! То не наше. Варя уехать хочет! Незнамо куда!

Крот подумал и почесал культю с подвернутым рукавом.

– Наше чи не наше, но точно не ее. Грех не спользовать.

Он поставит скрыньку рядом с тисками. Шкатулка, хоть и пошарпанная, переливалась красками. Глаза Олены были в слезах:

– Лексеич! Она одна! А жить надо! Невезучая, красота счастья не дала!

– До веселой жизни тянулась, вот и невезучая. Я, инвалид, за кажную копеечку… Вон люди мешки с деньгами нашли. А тут нам привалило. Гнат, может, потерял, какой с него спрос?

Олена вдруг опустилась перед мужем на колени.

– Проня! – вдруг вырвалось у нее. – Для себя ничего не просила… никогда. Уважь! Пожалей сестру!