– Хочешь помститься за сына? Я твоего Тараса не трогала.

– Ой, пошли хлопцы воюваты та друг друга постриляты… – вдруг затягивает Гнат.

Попеленко стучит по его шапке. Песенный механизм дает сбой. Лейтенант смотрит то на председателя, то на Варю. Вспышка Глумского его озадачила. Никогда Харитонович так не шутил и не пугал попусту.

Варя сидит, глядя в стол. Она тоже понимает, что уже не до шуток.

– Ну, стреляй зараз. Все одно, чи ты, чи Сапсанчук. Можно я сидя? – она подвигает стул к Глумскому, расстегивает халат и оттягивает вниз комбинацию: лифчика на ней нет. – Стреляй, стреляй! Шо, в упор не можешь? Отойди подале, шоб грудей не видеть! Стреляй, як в фанеру стреляют! Мне все одно с грудями помирать, здесь своего не брошу!

– Вот что, выйдите все на минуту, – говорит лейтенант.

– А чего это я «выйдите»? – Валерик недоволен. – Женщину в такой ситуации оставлять?

Но Глумский берет его за руку:

– Ситуацию она щас застегнет. Пошли!

Попеленко подхватывает Гната. Тот мычит, все силится прихватить с собой телогрейку. Толкаясь, все четверо выходят.

32

– Запахни халат! Серьезные дела.

Она стоит против него, близко, глаза в глаза.

– Мешает? Первый раз видишь?

Но все же подчиняется. Стягивает отворот халата.

– От Глумского я выручу. От суда не смогу, – говорит Иван.

– А шо суд? Страшнее Глумского? Чи Горелого?

– Напиши. С ним надо покончить.

– Ваня, он и так уйдет, другим станет. Уже перебесился.

– Перебесился?

– А шо ж? Война свободу дала. Соблазну. Вот и бесился, выставлял себя. Теперь уедет, новые документы справит, на работу заступит. Еще не последний будет. Как до войны.

– А убитых, замученных забыть? С Ниночкой Семеренковой он что сделал? Не жалко?

– Не знаю про Ниночку ничего! Ну, жалко ее, жалко! И Тоську несчастную! – Варя всхлипывает. – Она ж «цветок», до конца веку дитя. Всю жизнь будешь на нее дышать, поливать! И тебя жалко! Боле других тебя!

– Сама предупреждала: мне жизни чуток!

– Ваня, Горелый писал, шоб Климарь с тобой покончил. Я не передала.

– Зачтется.

– Да тебя уже не будет!

– Они сколько раз хотели со мной покончить? А я стою живой! И буду живой! У меня на войне хорошие учителя были!

– Зарежет он меня, – произносит Варя почти жалобно. – А ты, может, будешь живой. Ваня, что ж вы меня как в яму бросили? Правда, лучше застрелить!

Она вдруг приникает к нему, обхватывает за шею. И в этом нет уловки, он понимает. Ее наглость, откровенность, распахнутый халатик, все это напускное, игра в бесшабашность, средство обороны одинокой юной женщины. Он чувствует знакомый запах волос, ощущает ее грудь, живот, бедра, сливающиеся с его существом, дурманящие голову. Но она ищет не той близости, она ищет защиты, горячего мужского тела, за которым как за стеной. Сейчас, сплавившись с ним в одно целое, она живет, ничего не боится и желает одного, невозможного: чтобы это длилось и длилось.

33

В саду дымят самокрутками. Попеленко, выплевывая крошки самосада, произносит:

– Як бы лейтенанта старая любовь не зачепила. Ночная кукушка, она, известно…

– Ой, полюбила дивка хлопца та звала його до саду, а козак не отозвався…

Ястребок, изучивший песенную механику, постукивает дурня меж лопаток. Гнат смолкает.

– Чего-то долго он там с ней возится, – говорит Валерик. – Я вашу тыловую жизнь не одобряю. Никакой культуры в личных отношениях.

– Большая сила у девки, – добавляет Попеленко. – Вот Васька приносил этот… магнит. Прилепится – не отодрать!

– Я сейчас устрою магнит. – Глумский решительно входит в хату.

34

Они так и стояли неразъединенно, это было единственным, чем лейтенант мог отблагодарить за былое. Будущего у них уже не было.

– Ну, написала? – спросил Глумский.

Варя оторвалась от лейтенанта и, глядя на Глумского, усмехнулась нелепо и не к месту. Глумский выстрелил. Иван успел оттолкнуть Варю. Она отлетела к стене. Со стены слетел разбитый пулей свадебный портрет. В буфете тоже зазвенело, посыпалось.

Глумский передернул затвор. Лейтенант, подскочив, ударил по стволу. Грохнуло, треснуло, звякнуло, кукушка выскочила из пробитого домика, сказала свое последнее «ку-ку»: гирька поехала вниз. Птичка повисла на пружинке. Время кончилось.

Валерик, а за ним Попеленко, влетели в хату, когда еще плавал пороховой дымок.

– Да малахольные вы все, – сказала Варя, всхлипывая. – На свои похороны торопитесь. И меня тянете, – она взяла карандаш. – Что писать? Ватник подайте: починить и зашить, как надо.

35

Во дворе Вари, среди вишен, Попеленко напялил ватник на плечи Гната.

– Пошел, Гнаток!

Гнат поклонился. Шагая с пустым мешком на плече, он сочинял новую песню, пока что в виде мычания.

– Что в записке? – спросил Глумский.

Иван бросил вопросительный взгляд на морячка.

– Он с нами, – заверил Глумский.