Читаем Лето полностью

— Я по крайней мере лет на десять вас старше.

— Как вы успеваете читать? Ведь вы работаете с утра до ночи.

— Я читаю с ночи до утра. Я не всегда был владельцем ресторана, а вот читал — всегда. Как и вы, я работал на фабриках, на стройках и прятался в туалетах, чтобы читать. Мои начальники думали, что я постоянно болен, а я проводил время с Рембо, Хемингуэем, Селином. Десятиминутное путешествие, сидя на унитазе. Когда я работал на судостроительной верфи в Ля-Сьете, я прочел «Людей и мышей», сидя в трюме корабля, прямо в машинном отделении, под оглушительный грохот турбин, раскаленных, словно печь. Это лучшее место, чтобы читать Стейнбека, с меня так текло, что даже книжка была мокрой от пота.

Она брала книгу, быстро просматривала ее, потом брала другую. Она читала все на свете, знала биографии писателей. Про каждый роман ей было что сказать, ее суждения были резкими и очень личными. Словно она только что прочитала его. Я был поражен оригинальностью ее высказываний и силой ее интеллекта. Интеллект этой женщины поражал так же, как и ее красота. Я тоже прочел все эти книги и почти все уже забыл. Ее мысли были такими же острыми, как ее маленькая грудь, натягивавшая платье. Кто-то из писателей сказал: «Она была прекрасней того сна, который я так никогда и не увидел».

Это те самые слова, которые я тоже мог сказать бы, когда увидел ее, тогда, на скалах. Но она сама — писатель.

— Пойдемте искупаемся, — предложил я ей, — я должен открыть ресторан только в семь вечера, здесь под крышами совсем нечем дышать.

— У меня с собой нет купальника.

— Там, где мы встретились, почти всегда пустынно. Надеюсь, вы в трусах?

Там действительно было пустынно, и она была в трусах. Через каждые сто метров на ослепительно-белых скалах загорали черные обнаженные пары. Сотни чаек кружили, гогоча, над выбеленными ветром островами, другие покачивались на волнах в двух шагах от берега. Платье упало к ее ногам, она вошла в море. Ее спина была такой же узкой и загорелой, как у ребенка. Я нырнул вслед за ней.

Из морской глубины я смотрел на ее тело, скользящее в лучах солнца. Плыла она тоже как ребенок. Она была удивительно изящна, и ее маленькая грудь сообщала этой грациозности дополнительную прелесть.

Я хотел схватить ее и прижать к себе, чтобы удержаться от этого, энергичными бросками я поплыл дальше в море. Кроме того, я хотел показать ей, какие у меня сильные мускулы.

Когда я вылез на берег, она, вытянувшись, лежала на животе, положив руки под голову. Полностью обнаженная. Закрыв глаза. Я лег рядом с ней и тоже закрыл глаза. Ничего не существовало, лишь гогот птиц, плеск волн, разбивающихся о скалы, и нежные ласки солнца, касающегося моей влажной кожи.

Через некоторое время она сказала:

— Альтона выкинули из его подвала.

— Что? — переспросил я, голова у меня гудела от солнца и жары.

— Мой друг, художник, о котором я вам рассказывала, его выставили на улицу. Он несколько месяцев не платил за квартиру.

— А за подвал тоже надо платить?

— А как вы думаете? Жестокость людей безгранична. Пятьсот франков в месяц. Не бог весть сколько, но для него это огромная сумма, картины почти не продаются. Когда он вернулся домой вчера вечером, все его вещи были выкинуты во двор, включая кровать и кастрюли. Вы представляете, что было бы, если бы пошел дождь, там были все его картины, это годы работы.

— Что он теперь будет делать?

— Он будет жить у меня.

Мое сердце замерло.

— У вас?

— А где же еще? У него куча долгов. Его жизнь ужасна, как только у него в кармане появляется хотя бы три су, он их пропивает. Я бы на его месте делала то же самое. А вы разве нет?

— Вы будете жить вместе?

— Он поживет у меня столько, сколько нужно. Я в него верю, он художник, творец. Когда-нибудь это оценят. Вы знаете людей по-настоящему талантливых, даже гениальных, и при этом совершенно нормальных? Он мог бы неплохо зарабатывать, украшая гостиные, замки, это его профессия. Но он рисует облака, он рисует ветер.

У меня пересохло во рту, и не только от солнца.

— Вы будете реже приходить ко мне.

— Глупости! Вы мой друг, Поль. С вами я чувствую себя свободной, мне легко и спокойно, я смеюсь. С ним — совсем по-другому, гораздо больнее.

— Почему женщины выбирают волков?

Она привстала, чтобы поймать мой взгляд, и я увидел влажный отпечаток ее груди, быстро испаряющийся с раскаленной скалы.

Он мог дотрагиваться до ее груди, целовать ее, гладить и покусывать. Этот мужчина, которого я не знал и к которому ревновал так, как не ревновал никогда в жизни, мог взять эту женщину, мог доставлять ей удовольствие и, может, заставлять ее кричать.

Мое страдание было так очевидно, что она сказала: