Читаем Летний ангел полностью

Кто же этот мертвый? Только не я, мне четырнадцать лет, слышите, нельзя использовать слово «мертвая», когда речь идет о человеке, которому всего четырнадцать лет. У меня впереди много лет жизни, не меньше семидесяти, и я хочу их получить.

Хочу, чтобы их вернули мне.

Дай мне их, папа.

Я отказываюсь. Отказываюсь.

Я не испытываю боли, а если бы у меня были те раны, о которых вы говорите, я бы, наверное, кричала?

Но где мой голос?

Его не слышно, хотя все же слышно, и слова другие, как будто я выросла в этом сне и проснулась с другим языком.

Языком?

Я ни за что не стала бы употреблять это слово.

Оставьте меня в покое! Не прикасайтесь ко мне!

Дайте мне поспать, дайте мне забыться, нет, не прикасайтесь ко мне, что вы со мной делаете?

Все эти ужасы, которые мне приснились.

Уйдите от меня.

Дайте мне поспать.

Я вижу лицо.

Это женское лицо, узкое и симпатичное, обрамленное светлыми волосами, на фоне зелени деревьев и голубого неба.

Женщина смотрит на меня.

Я хочу подняться, но меня как будто нет. Разве меня нет?

Но если бы меня не было, вы бы не говорили обо мне, правда?

Малин сидит на корточках рядом с телом девушки.

Один глаз открыт, другой закрыт, словно та хочет спать. Тело неподвижно, кажется вдавленным в землю. На шее синяки. Кожа отмыта, выскоблена. Раны очищены, обработаны. Все то же самое, что и у Юсефин Давидссон.

Свен, конечно, может сомневаться, но за всем этим явно стоит один и тот же человек — или одни и те же люди. С этого момента одно равно другому, и наоборот.

Земля под ногтями у мертвой девушки — единственная грязь.

Ты пыталась сбежать отсюда, правда?

Девушка на фотографиях на вилле в Стюрефорсе. И теперь здесь. Напуганный папа, который старается сохранять спокойствие. Взволнованная мама, которая дала им фотографии, — и что теперь?

«Одно я обещаю тебе, Тереса, — я не остановлюсь, пока мы не поймаем его.

Или ее.

Или его.

Или…»

Малин повторяет это как мантру, как молитву, отводит взгляд от тела и смотрит на Свена. Видит, как он планирует дальнейшие действия, мысленно составляет список того, что надлежит сделать и не забыть: вызвать всех свободных полицейских, обойти дома в радиусе двух километров, допросить отдыхающих, сегодняшних, вчерашних, позавчерашних, через средства массовой информации призвать всех, кто что-то видел, кто мог наблюдать транспортировку тела, дождаться заключения Карин, сообщить родителям… Принести им непостижимую весть.

Малин знает, кому выпадет эта работа. Иногда они берут с собой профессионала, когда вынуждены сообщать такие вещи, — пастора или психолога, но чаще всего обходятся своими силами. Да и кто знает, как скоро удастся найти пастора в разгар летнего затишья?

Туве на Бали.

Не думать об этом.

Тягостно.

Малин снова смотрит на Тересу.

Ее отмытый рот полуоткрыт, словно она задохнулась в воздухе, лишенном кислорода. Словно кто-то хотел помешать ей произнести слова или просто показать значение кислорода — он дороже всего, и земля, из которой мы вышли, единственное, что у нас остается.

Люди за лентой ограждения начинают расходиться; полицейские уже записали их имена и задали основные вопросы. Некоторые с грустью поглядывают на закрытый киоск с мороженым.

«Иногда, — думает Малин, — следствие требует от тебя невозможного».

На лугу мычит корова, по траве пробегает долгожданный ветерок. Запах лесных пожаров сюда не долетает, но Малин знает, что атмосфера накалена, что миллионы предчувствий пришли в движение.

— Малин, — окликает ее знакомая молодая журналистка, когда она направляется вверх к дороге, — что вы можете сказать?

— Мне нечего прибавить к тому, что вы видите своими глазами, — отвечает Малин, не останавливаясь.

Журналистка надела огромные солнцезащитные очки — из-за них ее лицо кажется глупым.

— Ее убили?

Ох эти надоевшие идиотские вопросы!

— По крайней мере, в землю она не сама себя закопала.

Двое отдыхающих, мужчина и женщина лет тридцати, возле киоска с мороженым натягивают джинсы поверх купальников.