Читаем Летний ангел полностью

Я понятия не имею, почему у вас такие счастливые голоса, ведь здесь, у меня, только холод и сырость, и сон не кончается. А вдруг это не сон? А что-то совсем иное?

Купаться, купаться!

Это вы кричите?

Я люблю купаться. Можно мне тоже с вами? Искупаемся вместе.

У меня дома на участке есть бассейн.

Я сейчас в бассейне?

Собака лает, но вокруг темно, темно, и если бы я не знала, что это невозможно, то отделилась бы от своих мышц, от своего тела и пустилась бы в свободный полет.

Но сон не позволяет мне этого сделать.

Нет.

Вместо этого я слышу ваши радостные крики. Там, наверху? Или где?

Земля и песок и мокрый холод, влажный холод пластика, песчинки рядом, но не прикасаются ко мне.

Это могила?

Я погребена заживо?

Мне четырнадцать лет — что, скажите, что я могу делать в могиле?

В воскресенье купающихся особенно много.

Ей не нужно платить за вход на пляж возле Стура Рэнген: просто припарковать машину у дороги и пройти через луг, на который крестьянин по фамилии Карлсман в этом году любезно не выпускает своих быков.

В какой-то из прежних сезонов, несколько лет назад, еще до того, как открылся киоск, он их выпускал. Об этом писали в газетах. Но в тот год крестьянин так просто не сдался.

Они такие легкомысленные, эти отдыхающие — дети, женщины, мужчины, которые наслаждаются жарой и сомнительной прохладой воды, защищают свою кожу дорогими кремами, а свои глаза — еще более дорогостоящими очками.

«А сейчас, — думает Славенка Висник, — они столпились у моего киоска, с нетерпением ждут, когда же я открою. Подождите немного, скоро вы получите свое мороженое. Как радуются дети при виде мороженого — столько счастья за семнадцать крон.

Подождите немного, радуйтесь, что я вообще сегодня пришла.

„Афтонбладет“, „Экспрессен“? Извините, газет нет.

Кто вы такие — оставшиеся в городе, кому больше некуда деться летом?

В этом наши с вами судьбы схожи. Хотя бы частично».

Славенка вставляет ключ в дверь киоска, кричит толпе:

— Спокойно, спокойно! Я открываю, мороженое сейчас будет!

Позади человеческих тел, почти совсем обнаженных, она видит гладь озера, красующуюся на солнце, — отражения на поверхности воды делают ее похожей на прозрачную кожу. И большой дуб у самого уреза воды, всегда неизменно загадочный.

В ее киоске возле Глюттингебадет не хватает продавцов. Подростки избалованы, не хотят работать летом. Будущие сотрудники министерства свободного времени.

Иногда ей кажется, что вся Швеция — комитет свободного времени, состоящий из людей, которым всегда жилось и живется слишком хорошо, которые понятия не имеют, что такое нужда и горе.

Она открывает окошко. Первой в очереди стоит некрасивая девочка лет восьми.

— Один «Топ-хэт», — говорит она.

— Закончилось, — отвечает Славенка и улыбается ей.

Возле дуба лает собака — на клочке земли, где трава каким-то загадочным образом исчезла. Собака написала на ствол дерева, но сейчас она возбуждена. Обозначает своим призывным лаем: здесь скрывается нечто, что должно увидеть свет.

Лает, лает, лает.

Когти роют, роют землю.

Я слышу звуки, лай.

Медленно, медленно меня поднимают из моего сна, уносят куда-то вверх. Я хочу, хочу проснуться.

Но не могу.

Папа, я проснусь?

Я застряла в чем-то, что страшнее или чудеснее сна. Но как я сюда попала?

Кто-то должен рассказать мне, всем, маме и папе. Они наверняка волнуются, я обычно не сплю так долго. И что это еще за звуки, как будто кто-то скребется? И мягкий женский голос говорит: «Ну хватит, Джек, хватит, ко мне». А потом лай сменяется рычанием и кто-то говорит: «Ну хорошо, копайся дальше, бог с тобой».

Славенка делает перерыв, игнорирует очередного покупателя, оставляя удивленную женщину стоять у открытого окошка киоска, разглядывая холодильник с напитками.