У Джюрицы не было семейной совры. И он с несколькими сверстниками, которые не были голодны и не сели за стол, поджидал в сторонке, когда священник выпьет в честь праздника и начнутся танцы. Как только народ уселся, поп поднялся с места, Обрад зазвонил. Все встали как по команде. Всяк снял шапку и прочел за своей соврой молитву. Поп спел тропарь, выпил чару вина и уселся. Начался обед. Грянула музыка…

Сбежались в хоровод парни и девушки, за которых остались хозяйничать и прислуживать невестки. Закружилось первое коло[5], за ним второе, третье… В конце обеда Сретен повел под свирель мачванку, а Джюрица заказал цыганам ситниш. Молодежь, услыхав скрипки, кинулась к Джюрице. Заколыхалась стена молодых веселых плясунов, пыль летит из-под их легких ног, дробно выбивающих такт; звякают мониста, дружно и весело пиликают скрипки. Сердце прямо рвется из груди, на душе тепло, приятно — так бы и обнял всех этих славных, добрых людей, которые умеют так веселиться и радоваться.

Нелегко тому, кого вдруг обожжет обида среди этого веселья. В коло Сретена осталось не более десятка парней — сущий позор для хороводчика. Тут могла бы, пожалуй, помочь только «политика», но не искушенный в таких делах Сретен дал сердцу волю. Ведя коло, он приблизился к Джюрице и сзади подставил ему ножку, тот запнулся и упал. Цыгане и свирель мгновенно умолкли, в руке Джюрицы сверкнул нож.

— Эх ты, удалец, со спины нападать?! — крикнул он и, вытаращив глаза, кинулся на Сретена, который стоял, весь побелев, недвижим, как истукан.

Мигом со всех сторон протянулись руки и схватили Джюрицу.

— Назад, кому жизнь дорога! — крикнул Джюрица, размахивая ножом, и, вырвавшись, снова кинулся к Сретену, но того уже загородила тройная стена парней, а на плечо Джюрицы, точно с неба, свалилась тяжелая рука старосты.

— Постой-ка, парень, поговорить надо!

Джюрица от удивления разинул рот и встал как вкопанный.

— С тех пор как стоит наше село, — продолжал староста, — ни один человек не опозорил наш святой праздник кровью. Ты хочешь быть первым?

Джюрица начал приходить в себя.

— Не я, а он… все видели… я как дурак грохнулся на землю… Он еще будет мне подставлять ногу?! — Джюрица вскипел снова и поднял руку с ножом.

— Брось нож! — цыкнул на него староста.

Джюрица отошел на несколько шагов.

— Брось нож, слышишь! — повторил староста и посмотрел многозначительно на Обрада.

— Ножа не отдам, а ты занимайся своим делом, — злобно пробормотал Джюрица и отошел еще на шаг; но внезапно его схватили, отволокли в погреб под управой и заперли.

Так он и стал известен всему селу.

II

Прошло два года, Джюрица превратился в дюжего молодца, но это не принесло ему ни любви, ни уважения парней, как обычно бывает в таких случаях. А хорош был он на редкость! Статный, сильный, с высоким лбом, густыми дугообразными бровями и сверкающими зеленоватыми глазами, о которых говорят, что они будто маслом вымазаны. Глаза эти, казалось, выражали необычайную кротость, доброту и какое-то особое благодушие, которое часто отличает людей, с зеленовато-голубыми глазами. Но стоило внимательней приглядеться к едва заметным морщинкам в углах глаз, говорящим о лукавом и коварном сердце, стоило всмотреться в необычный блеск этих глаз, и можно было, нисколько не сомневаясь, заключить, что Джюрица не пойдет по проторенному пути деревенских парней, что его дорога будет иной. Были и другие характерные признаки. Заметно выдвинутый вперед подбородок говорил о крутом и строптивом нраве, который Джюрица умел скрывать ласковым взглядом своих больших глаз. Выдавала его только игра желваков, свидетельствующая о сильной и непрестанной внутренней борьбе. Голова сидела на широких сильных плечах, а туловище держали необычайно мускулистые, пружинистые ноги.