Много правды было уже сказано о монастырях и в мировой и в югославской литературе того времени. Не касаясь жестокой критики, которой великий сербский революционный демократ Светозар Маркович (1846—1875) подверг монастыри как скопище паразитов и тунеядцев, пожирающих народное достояние, хочу напомнить об уже знакомом русскому читателю великолепном мастере, зорком художнике и убежденном атеисте Симо Матавуле (1852—1908) и его романе «Баконя фра Брне» (1892). С подлинно художественным совершенством, тончайшей антиклерикальной иронией раскрыта здесь порой страшная, порой забавная, но всегда горькая правда о правах и обычаях католического монастыря в Далмации. И несмотря на то что Баконе, в отличие от идеалиста-мечтателя Любомира, по мнению родного отца, «было впору стать разбойником, а не священником», в них много общего, не говоря уже о жизненном пути, который заканчивается той же летаргической пассивностью. Матавуль показывает, как растлевает души молодых послушников католический монастырь. Ранкович твердит то же самое — о православном. И у того и у другого человеческое побеждает божеское, хотя автор «Разрушенных идеалов», учитель закона божьего, не выступал, да и не хотел выступать против религии. И все-таки весь свой талант и богатый жизненный опыт Ранкович отдал на борьбу с клерикализмом, аскетизмом и религиозной фанатичностью, поскольку у него, как у подлинного художника, неизменно побеждало стремление к правде.

Честного юношу, одурманенного религией, писатель противопоставляет другим, вполне благополучным представителям этой «древнейшей профессии». «Христово воинство» как в Далмации, так и в глухом уголке Шумадии лжет, наживается, интригует, развратничает, попирая все монашеские обеты.

Все три романа С. Ранкович создавал смертельно больным. Написаны они торопливой рукой, с лихорадочной страстностью. У писателя не было времени отделывать и поправлять написанное. Порой он впадает в ложный пафос, книжность, риторику, особенно это проявляется при передаче внутренних монологов персонажей.

В последние месяцы своей жизни Ранкович написал рассказ «Старая черешня». Кто знает, о чем думал писатель, создавая образ старой черешни, которая омрачала ум, приносила несчастье. Дерево срубили, — и вместо него шумит на полянке среди слив зеленая раскидистая молодая черешня. И шелест ее ветвей, что сливается с детским смехом, намного милее и приятнее зловещего шепота старой черешни. Рассказ этот звучит как последний аккорд, завершающий творчество писателя, талантливо и впечатляюще воссоздавшего в своих произведениях существенные стороны сербской действительности конца XIX века.

И. Дорба

ЛЕСНОЙ ЦАРЬ

I

Впервые он привлек к себе внимание всего села на заветинах[2]. Собственно, только в это время он и стал заправским парнем. Мать скроила ему длинные рубахи из беленого посконного полотна, сестра расшила их красными и черными нитками, соткала широкий кушак из девяти разноцветных полос и подвязки с шерстяными кистями для паголенок. Суконную же безрукавку, обшитую черным гайтаном, паголенки и высокую феску с кисточкой Джюрица заработал сам, продавая в городе дрова. В таком наряде он и явился на праздник.

Народу собралось порядком. Священник с членами правления общины определяли, кто что понесет. Крест сразу же решили дать сыну старосты, а насчет хоругви никак не могли договориться. Вначале поочередно выглядывали в окно и осматривали выстроившихся претендентов и в конце концов вышли на улицу. Парни побледнели, затаили дух, уставились на священника, а тот, переводя взгляд с одного на другого, и сам не знает, на ком остановить выбор.

Джюрица и ростом и красотой выделялся из всех ребят. Были тут и старше его, и богаче одетые, и все-таки стоило окинуть всех взглядом, как он сразу бросался в глаза. Точно сосенка, выросшая в чаще крепких приземистых дубков. Потому-то взор священника и остановился на нем.

— Смотри-ка, Джюрица как вырос! — промолвил ласково священник и повернулся к старосте. — Что скажешь?

Общинники удивленно переглянулись, а староста нахмурился, подошел к попу и шепнул:

— Неужто из такого дома?!

— Знаю, — ответил священник. — Потому-то и предлагаю… Может, мальчик исправится…

— Нет, никак нельзя! — отрезал староста.

Ребята стали подталкивать друг друга и перешептываться. До слуха Джюрицы долетело одно лишь слово: «яловая», но он тотчас понял его значение и узнал голос говорившего. При других обстоятельствах Джюрица знал бы, что делать, но сейчас, видя, что священник еще колеблется, сдержался и стал ждать. Тем временем староста предложил:

— Вот Милошев Срета. Что скажете, люди?

— В добрый час! — загомонили общинники, и Сретен, веселый и довольный, подошел к руке священника.

— Дай более, в добрый час! — сказал поп и указал ему на хоругвь.

Джюрица проследил глазами, как Сретен подошел к хоругви, потом опустил голову и вполголоса, словно про себя, бросил:

— Эх, будь мой отец в правлении, шло бы по-иному!