Читаем Леон Боканегро полностью

Они двинулись в путь, с бесконечной осторожностью, всегда оставаясь возле русла реки, которое становилось всё шире. Шли молча, очень медленно, настороженно прислушиваясь к каждому звуку.

Это был лес, совсем не похожий на тот, что Леон Боканегра знал на южном берегу озера Чад, и даже на тот, что покрывал горы, где он столкнулся с фенеками и их рабами. Это была настоящая гвинейская джунгли – с постоянными дождями, удушающей жарой и густым паром, который к середине утра поднимался с земли, обвивался вокруг лиан и могучих деревьев, придавая пейзажу призрачный, а порой и пугающий вид.

Ступни утопали в чем-то вроде гнилостного болота, состоящего не столько из земли или грязи, сколько из многовековых разложившихся остатков. Настолько влажной была эта темная, зловонная почва, что ремешки сандалий вскоре размокли, и испанец был вынужден продолжать путь босиком.

Солнце, грустное, далекое и смутное, указывало, что река изменила направление на запад. Но, поскольку именно река должна была привести их к морю, они просто следовали ее течению, не задумываясь о прочих обстоятельствах.

Они обнаружили тропинки.

Маленькие тропинки, возможно, проложенные животными, а может быть, людьми. Однако из-за постоянных дождей следы быстро исчезали, и было невозможно определить, кому они принадлежали.

К вечеру их снова охватил аппетитный и густой запах жареного мяса, из-за чего они стали предельно осторожными. Вскоре они увидели пару маленьких чернокожих детей, купавшихся на противоположном берегу, а через несколько минут заметили крохотное поселение, наполовину скрытое за высокой оградой из толстых бревен.

Им даже не удалось разглядеть жителей.

Из нескольких хижин поднимался густой дым, но высота ограды не позволяла увидеть никого.

Вдруг запела женщина.

Ее голос был теплым, приятным и мелодичным. И хотя смысл песен был совершенно непонятен обоим, радость, с которой она пела, заставила их замереть, словно зачарованных разными оттенками звуков, которые поднимались и опускались, напоминая щебет миллионов птиц джунглей. Это было поистине необыкновенное горло, способное идеально имитировать трели большинства обитателей леса.

Женский голос, звучащий радостно в середине джунглей, где подстерегали бесчисленные опасности, произвел гораздо более сильное эмоциональное впечатление, чем внезапное появление кровожадного хищника. Этот голос переносил их в далекие миры, о которых они почти забыли.

Когда капитан Боканегра в последний раз слышал женщину, поющую с такой же радостью?

Этот голос был доказательством того, что даже в самом глухом уголке густого леса Африки, там, где царствуют леопарды, змеи и слоны, есть женщина, счастливая своим предназначением, и она не колеблется выражать это одним из самых прекрасных способов.

Они сели, прислонившись к стволу густой сейбы, и слушали.

Их старый враг – ностальгия – нагрянула стремительно, словно извиняясь за то, что отстала на несколько дней. Она вновь была здесь, готовая терзать их душу, ранить сердце и навалить на плечи тяжелую ношу воспоминаний.

Теперь их одиночество было общим, странным, но не менее болезненным.

Несмотря на то, что они сидели всего в нескольких сантиметрах друг от друга, никто из них не чувствовал себя в компании, поскольку их мысли блуждали далеко от сейбы.

Одна, вероятно, устремилась в Перу, а другая – на палубу корабля, от которого не осталось ничего.

Вечер сменялся ночью, которая лениво завладевала каждым листом, каждой лианой и каждым стволом, словно апокалиптическое чудовище, поглощающее мир и погружающее его во тьму своего гигантского желудка. Когда наконец темнота полностью их окутала, они закрыли глаза, позволяя усталости одержать верх, в то время как в их ушах все еще звучал этот магический голос, полный мелодий.

Почему они не ушли?

Возможно, мысль о том, чтобы спать поблизости от других людей – даже если это были каннибалы, – в какой-то степени успокаивала их.

Самым страшным, возможно, была не смерть, а осознание, что их существование сводилось к бесконечному скитанию в поисках выхода из величайшего лабиринта.

Лететь, как Икар, даже рискуя сгореть под солнцем, было единственной надеждой на спасение. И, лишенные крыльев, они позволяли своим мыслям улетать обратно в родной мир.

На рассвете их разбудил прекрасный голос, полон радости жизни, которая не знала расписаний. Оба почувствовали зависть: зависть к тому, что они не чернокожие, не уроженцы этого густого леса и не могут свободно пересечь ограду, чтобы познакомиться с обладательницей этого необыкновенного голоса.

Они продолжили путь, понурые, молчаливые и измотанные заранее от тяжести горечи, которая вдруг стала их неуютной спутницей.

К полудню они заметили, что к реке, по которой они плыли, присоединяется другая река, приходящая с юго-востока. Это почти удвоило ширину водоема. Чуть дальше, на противоположном берегу, они увидели еще одну группу хижин, защищенную такой же высокой оградой, но с особенностью: на песке стояли четыре длинные пироги из темного дерева.

– Вот что нам нужно, – сказал испанец. – Пирога, чтобы плыть ночью и прятаться днем.