Читаем Леон Боканегро полностью

– Нет, насколько мне известно. – Португалец сделал паузу. – Многие пытались, но никому не удалось. Это конец, – добавил он почти всхлипывая. – Конец всех дорог!

– И что же именно мы должны делать там?

– Вырубать «блоки» соли, – ответил он с трудом. – Вам устанавливают норму, и если вы её не выполняете, вас бьют до потери сознания. – Он поднял обноски, чтобы все присутствующие могли увидеть глубокие шрамы на его груди и спине. – Они ублюдки! – пробормотал он. – Садистские ублюдки!

Повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом. Вид искалеченного тела вызвал ужас, и наконец перепуганный помощник капитана прошептал:

– Если никто не может сбежать, лучше умереть…

– Это решение каждый принимает сам, – спокойно ответил человек, похожий на ходячий труп. – Те, кто пришли со мной, уже давно покончили с собой.

– Самоубийство – это смертный грех, – убеждённо заявил Фермин Гаработе. – Это значит обречь себя на ад на всю вечность.

Можно было заметить, как на почти невидимых губах Леандро Данташа мелькнула ироничная усмешка:

– Ад? – повторил он. – Ты уже в нём, и единственный выход – это самоубийство. Я же каждый день жалею, что не сделал этого. – Он наклонился вперёд, словно пытаясь разглядеть лица собравшихся. – Но если кто-то предпочитает ждать, ему нужно привыкнуть работать ночью, спать днём и всегда завязывать глаза тряпкой. Глаза – это первое, что разъедает соль.

– Боже, помоги нам! – воскликнул чей-то голос. – Нам понадобится чудо, чтобы выжить.

– Здесь Бог никогда не появлялся, – заключил португалец. – И чудес не случалось.

Он замолчал, будто усилие отняло у него последние силы. Он плакал, но было невозможно понять, было ли это от боли или от жжения соли в глазах.

Даже те, кто пересёк пустыню, не верили, что человеческие страдания могут достигать таких глубин. Леандро Данташ, некогда сильный человек, превратился в обломок, последний шаг в бездну отчаяния.

Единственным чудом в этих солончаках было то, что такие истощённые существа продолжали дышать. Когда он закашлялся, выплюнув густую струю крови, Леон Боканегра понял, что соль поразила не только его глаза, но и лёгкие.

В течение более десяти минут португалец оставался неподвижным, свернувшись калачиком и прижав лоб к костлявым коленям, будто спал или находился без сознания. Всё это время никто не делал ничего, кроме как смотрел на него, убежденные, что видят в нем своё собственное будущее, которое может наступить совсем скоро.

Наконец, Леандро Дантас снова поднял лицо, как будто этот жест потребовал от него невероятных усилий. Выплюнув густую красноватую слюну, он сказал:

– Никогда не соглашайтесь есть мясо.

– Почему?

– Потому что вы будете есть своих товарищей.

– Это невозможно!

– Возможно.

– Ни одно дьявольское злодеяние не заходило так далеко!

Португалец глубоко вздохнул, как будто хотел выразить, что устал обсуждать то, что, на его взгляд, не подлежало обсуждению.

– Здесь возможно… – добавил он, наконец. – Для фенеков мы не больше чем животные, даже меньше, чем собаки. – Он снова сплюнул. – Мой последний совет: работайте всегда перед рассветом. Тогда усталость заставит вас спать весь день, не расходуя воду. – Он повернул свой единственный здоровый глаз, словно пытался их рассмотреть, хотя едва различал очертания. Наконец, он добавил с некоторой иронией: – Это лучший способ продлить ваши мучения.

Он снова свернулся в позе эмбриона и заснул так крепко, что можно было подумать, будто он не хотел больше просыпаться.

Люди с «Морского Льва» переглянулись.

– Как думаете, капитан, он говорит правду? – спросил один из них.

– Зачем ему лгать?

– Потому что я отказываюсь верить, что возможно такое зло… Кормить человеческим мясом!

– Не думай об этом!

– О чем же мне тогда думать?

– Ни о чем! Сейчас лучшее, что мы можем сделать, – это ничего не думать.

В последующие годы капитан Леон Боканегра приложил все усилия, чтобы не думать ни о чем.

Потому что думать о чем-либо означало риск сойти с ума, ведь существование в сердце солончаков оказалось в тысячу раз хуже, чем предсказывал несчастный Леандро Дантас.

Им позволили отдохнуть целый день, но на следующее утро, с первыми лучами рассвета, каждого из них заковали в кандалы, прикрепленные к раскаленному добела болту, который заворачивали на конце, а затем охлаждали водой. Таким образом, ноги жертвы превращались в единую конечность, и передвигаться можно было только прыжками или ползком, как инвалид.

Когда стемнело, их погрузили, словно тюки, в три ветхие повозки, запряжённые измученными дромадерами. Под охраной почти всех фенеков караван углубился в застывшее море, поверхность которого отражала свет факелов тысячекратно.

Даже дети самого Вельзевула, проводящие потерянные души в глубины ада, не могли бы устроить более жуткое зрелище, чем эта безмолвная караванная процессия, погружающаяся шаг за шагом во тьму, оставляя за собой новый мрак. Черная пустота была единственным хозяином этого пейзажа, по которому, словно призраки, двигались рабы и их стражи.