Последняя встреча москвичей с Лениным произошла осенью 1923 года, когда он не мог ни писать, ни говорить ничего, кроме слова «вот». В тяжелой форме болезнь мозга начала проявляться с марта 1922 года, тогда к лечению привлекли лучших специалистов, отечественных и зарубежных. Доктор В.П. Осипов оставил подробное описание последнего периода недуга, разделив его на три этапа, приблизивших пациента к краю могилы.

Решение выехать срочно в Москву пришло внезапно, несмотря на явное нежелание сестры и жены. Им пришлось уступить. В последний рейс отправились с больным Мария Ильинична, Надежда Константиновна, психиатр Осипов, фельдшер Рукавишников, начальник охраны. По дороге встретили ехавшего в Горки профессора Розанова, и он присоединился к компании, наслаждавшейся нечаянной радостью. К тому времени Ленин научился ходить, опираясь на палку, к нему вернулась способность читать, слушать чтение, выглядел он значительно лучше, чем летом.

Так, 18 октября 1923 года Ленин последний раз въехал в Кремль, посетил кабинет, заночевал в кремлевской квартире.

«На следующий день после обеда вторично направился в свой кабинет, но на сей раз не удовлетворился его осмотром, а повернул в дверь, ведущую в зал заседаний Совнаркома. Зал был пуст: ввиду приезда Владимира Ильича заседания были отменены. Ильич покачал головой. Мне кажется, — пишет фельдшер Владимир Рукавишников, — что он рассчитывал увидеть здесь многих из своих товарищей».

Товарищи с весны не появлялись на глаза. Каким образом Ленин выразил желание ехать на выставку, открывшуюся на месте городской свалки у Крымского моста, никто не пишет. То был первый после Гражданской войны смотр достижений, официально называвшийся Всероссийской сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставкой. Ленин приехал незадолго до ее закрытия, в последний день работы. По воспоминаниям одного из посетителей, машина двинулась мимо полей с посевами, агитировавших за многополье, остановилась на участке, где демонстрировалась гидравлическая добыча торфа по методу инженера Классона, которому вождь помог реализовать свою идею. Посмотрел ветровую электрическую станцию, увидел, так сказать, план электрификации в действии. Хотел было побыть на выставке еще. Но пошел дождь. Машина развернулась и направилась в Горки…

Таким образом, удалось перед смертью увидеть Ленину в миниатюре всю страну, какой ее мечтали сделать большевики, залитую огнями электричества.

Поднятая на дыбы Россия, оседланная вождем, опустилась на все четыре ноги, когда закончилась «кавалерийская атака на капитал», вместе с ней — чудовищная эпоха «военного коммунизма». Началась так называемая «новая экономическая политика», хотя в ней ничего нового не было. Людям позволили торговать, мастерить, владеть частной собственностью, открывать магазины, лавки, то есть частично вернули страну в исходное, первобытное состояние, разрешив рынку, капитализму делать свое дело. В нэпе упорно видят гениальность Ленина, найденный им некий путь к социализму. Но, по-моему, просто жизнь принудила его вернуться на исходные позиции, на которых ленинцы недолго устояли после смерти вождя, начав претворять в ускоренном темпе его заветы.

После поездки в Москву казалось, что больной выздоровеет. К нему даже однажды пустили группу глуховских рабочих.

«Володя, к тебе гости», — сказала Мария Ильинична.

«Подойдя к нам, Ильич снял левой рукой кепку, переложил ее в правую и поздоровался с нами левой рукой».

«Как я рад, что вы приехали, — внятно и ясно сказал он нам», — пишет Пелагея Холодова в воспоминаниях «У постели больного Ильича».

В примечаниях к явно фантастическому эпизоду редакторы сборника оговариваются: «Этот факт упоминает в своих воспоминаниях Надежда Константиновна». Кто первый выдумал, что больной «внятно и ясно» заговорил, Пелагея Ананьевна, член партии с 1917 года, или Надежда Константиновна, член той же партии с 1898 года, судить не берусь. Точно известно, обе выдали желаемое за действительное. Ни писать, ни говорить мучительница-болезнь не дала, как палач, пытала с каждым днем все сильнее, вызывая адскую боль и вопли, пугавшие людей и собак. Так кричали в застенках Лубянки.

При той встрече с глуховцами больного на прощание обнял старый рабочий по фамилии Кузнецов, который, как пишут, «сквозь слезы все твердил: „Я рабочий, кузнец, Владимир Ильич, я кузнец, мы скуем все намеченное тобою“».

С тех пор, скованные общей цепью, прожили мы почти весь XX век. Сумеем ли окончательно отряхнуть ленинские оковы с наших ног к 2000 году?

Глава десятая

Где хоронить вождя?