Читаем Лекции полностью

Так вот, то, что находится по ту сторону времени, это и есть вечность. И вот там: или вечная радость пребывания в Боге — радостное соучастие в Божием бессмертии, или же то, что называется «вечные муки» — ад… Это ощущение, состояние пленённости Богом. О том же говорится апостолом Павлом: «Тогда, когда времени больше не будет, Бог будет всяческое во всём». Если Бог — всё во всём, где ад? Ответ может быть только один: в Боге же. И поэтому можно вспомнить слова Григория Богослова, который говорил (если дерзнуть своими словами передать его мысль): «Свет Божественной любви и огонь ада — это одна и та же энергия, но воспринимаемая по–разному: тем, кто научился любить, свет Божией любви в радость; тем, кто не приучил свою душу к любви, он будет в муку. Вокруг Бог, а в моей душе — пустота…». То есть, ад не вне человека — ад внутри меня.

Есть такая очень глубокая мысль в христианской традиции: «врата ада заперты изнутри». Ад — это не концлагерь, в котором Бог запирает людей, а это темница, в которой человек сам запирает себя. У преподобного Аввы Дорофея есть такое описание: «Попробуй, уйди в свою келью, запрись в ней. И просиди в ней хотя бы три дня, без книг, без бесед, без молитвы и даже без пения псалмов — попробуй побыть хотя бы три дня в состоянии, когда ничто извне не проникает в твою душу. И ты увидишь, как начнут терзать тебя твои же собственные страсти. Твои собственные грехи…».

Так вот… там, где нет времени, там воцаряется вечность:

В чём застану — в том и сужу.

— слова Христа.

Человек выбирает себе образ вечности: или такой, или иной. Там времени больше не будет. Так вот, ад страшен тем, что, поскольку там нет времени, там ничего не происходит — это вечный тупичок. Человек, находящийся в аду, как «Рассеянный с улицы Бассеинной», который сел в вагончик, который никуда не едет. Там времени нет. Нет движения. Он никуда не доедет. Там может быть довольно комфортно, в этом вагончике — там, может быть, даже не будут бегать какие‑нибудь дантевские чудища, которые будут терзать щипцами и сыпать угольями голову. Может быть, та боль, которая там будет испытываться, не страшнее той боли, которую мы испытываем у дантиста. Ужас в другом: что боль у дантиста, во–первых, избирается нами добровольно, и, во–вторых, мы надеемся, что однажды она кончится. А здесь этого нет: здесь только то, что вдруг ворвалось в нашу душу, потому что только это, оказывается, мы вынашивали — и это никогда не кончится. Страдание, которое не освящается (не освящается и не освещается) никаким смыслом, оно не разрешится ни во что иное. И вот поэтому у Григория Богослова и у преподобного Исаака Сирина ад — это, прежде всего, ужас раскаяния. Подчёркиваю — ужас раскаяния…

Во дни Великого Поста мы говорим о радости раскаяния. Почему? Потому что мы знаем, что Великий Пост кончается Пасхой. А, кроме того, ведь христианское покаяние — это покаяние перед лицом Бога. Это не просто смотрение в зеркало и медитирование на тему «какая я сволочь, ну какая я же сволочь — нет в мире более мерзкого существа, чем я». С покаянием надо обращаться очень осторожно: покаяние — это ад. Он может растравить, сжечь останки человеческой души. Пример этого — «Господа Головлёвы» Салтыкова–Щедрина. Там, в тех самых главах, которые так редко дочитывают до конца читатели, воспитанные в советской школе, в конце романа, Порфирий Головлёв и его сестра понимают, почему же они остались одни, почему все эти люди, которые были рядом с ними, все они сгинули. Первой это понимает сестра — и она лишает себя жизни. Потом это понимает Порфирий Головлёв — и он тоже близится к этому выходу, самоубийство. Он растоптан, он раздавлен. Правда, которую он узнал о себе, уничтожила его. Почему? Потому что это было покаяние без благодати. Покаяние, в котором не было исцеляющего прикосновения…