Читаем Лёха полностью

– И как ты это видишь?

– Эээ… ну я спрашиваю по-русски…

Жанаев замотал башкой так, что потом спохватился – у него опять кровь из разбитого носа закапала.

– Не в обиду тебе будь сказано, но лучше б тебе молчать – заметил Середа Лёхе, сочувственно глядя на бурята.

– Это с чего бы? – удивился менеджер.

– Знаешь, раз уж я в офицерском наряде и с кинжалом, то поверь, лучше говорить буду я. Ты с этими крестьянами не знаешь как себя вести, а я все-таки из деревенских сам. Мне оны понятнее.

– А я что? – хмуро спросил менеджер.

– А ты основная ударная сила, будешь моей охраной – осклабился самодовольно Середа.

– Телохранитель?

– Ага, можно и так сказать – кивнул артиллерист утвердительно, а Лёха облегченно подумал, что ставшее популярным после перестройки словечко это и раньше было известно.

– А к слову – ты вообще шпрехен дойч или как? – спохватившись, спросил Середа.

– Неа. У нас в школе английский учили – чистосердечно признался Лёха, и испугался, что сболтнул лишнее, но артиллерист только кивнул головой:

– Раз так, то помалкивай больше. Тебе достается роль Кисы Воробьянинова, точнее – предводителя дворянства, надувать щеки и важно говорить «Да уж!», то есть «Йа, натюрлих…» Ты ведь читал «12 стульев'? Про Остапа Бендера и Кису Воробьянинова? – уверенно спросил артиллерист.

Упомянутую книгу Лёха не читал, но фильм смотрел и вроде даже не один такой фильм был. Его правда немного покоробило, что придется таким индюком выступать, потому он заметил развеселившемуся Середе:

– Я вообще-то несколько немецких слов еще знаю: «Цурюк», «Вег!», «Хальт!», «Шайзе!», «Швайне унд шайзе», «Гитлер Капут!», не, ну последнее я говорить не буду.

– Это точно. Политически выдержанно, исторически верно, но неуместно в конкретном случае – кивнул Середа. Глаза у него поблескивали лихорадочно, он был сильно взвинчен. Он уже входил в образ, заодно создавая сценарий и тут же прикидывая его выполнение. Раз Леха читал эту книгу и сценку с Кисой помнил, то собственно, на эту сцену Середа и ориентировался, режиссируя работу. Ему предстояло бутафорить в полную силу, и потому важно было, чтобы напарник сработал хорошо, желательно, чтобы он оставался этакой многозначительной загадочной фигурой, ширмой, отвлекающей внимание взыскательных зрителей. Когда у зрителей винтовки и вилы – спектакль должен быть безукоризненным. Некоторый опыт у Середы имелся, даже пару спектаклей силами драмкружка сам поставил – правда, получил втык от деканата за признаки формализма и эстетства в постановках. Конечно, лучше было бы, чтобы и Лёха мог говорить по-немецки, тогда получилось бы разыграть по самым типовым стандартам, которые грамотный Середа выудил в запоем прочитанной книжке О. Генри, про благородных жуликов Энди Таккера и Джеффа Питерса. Конечно, лучше бы солдата вермахта было сделать не подчиненным, а независимым, так сказать, параллельная командировка. Один из Службы Труда – переписывает названия и прочую статистику собирает, количество жителей, состояние дорог и мостов, количество сельхозугодий и прочее, из чего будет полезная информация про харчи. А вояка тем временем фиксирует численность «сил самообороны», записывая важное про них и пожелания насчет оснащения и прочего, глядь и про Семёнова узнает. Но раз напарник не понимает по-немецки, значит, и изобразить из себя немца вряд ли у него выйдет. Пара ошибок – и спросят селяне: « А чому этот москалик тута тарабарщину бает?» И капут спектаклю полный. Так что пусть будет ширмой, тем более что весьма прилично знавший немецкий язык Середа по-английски был нибумбум. Проблема основная получалась в том, что роли надо было расписать заранее, Лёха на месте может лишь обращать внимание коллеги немецкозвучащей белибердой и жестами. Общаться-то они не могут. Получается, Лёха должен вести себя как студент или собака – все понимает, а сказать не может. Максимум, что уловит напарник – это сказанное на ломанном русском. Хорошо еще, что в этих местах не было такого количества немецких колоний, как в родном для Середы Причерноморье, где коренных немцев было много. А тут селяне немецким языком не владеют. Разве что найдется престарелый пятидесятилетний типус, который в молодости сидел в немецком плену, служил в австрийской армии или работал где-то раньше у помещика-немца, посему немножко знает. Но если он знает эти скудные слова, то должен знать и то, что немецкий язык все-же разный и фельдфебель в их императорском королевском полку говорил чуть-по другому, чем капитан. Да и чехи разговаривал по-немецки с иным выгвором, чем он сам, а уж тем более поляки или венгры. Если к ним в деревню уже заезжали немцы разного рождения – баден – вюртембергские пехотинцы и, скажем, швабы – танкисты, то селяне на это тоже могли обратить внимание.